Андрей Посняков 
Страж империи

Царьград – 6

Андрей Посняков
Страж империи

Глава 1
1454 г. Константинополь

Он осмелел при нынешнем смятении –
Ведь нету при волненьях правосудия.
Давид Дисипат.
Обличение духовного спаивания молодежи
философом‑еретиком Акиндином

Он шел, как ходят полностью уверенные в себе люди, не спеша, однако и не слишком лениво, не как молодые бездельники, а так, как и положено человеку при должности, озабоченному немаленькой тяжестью государственной власти. Длинная верхняя туника из тяжелой парчи со златотканым рисунком в виде фантастических зверей и птиц едва не касалась земли. Если б касалась – это было бы вызывающе модно и более пристало бы какому‑нибудь беспечному франту, отпрыску влиятельных и богатых родителей, прожигающему жизнь в изысканно‑злачных притонах рынка Артополион. В синем, ярком синем небе пылало уже почти летнее солнце. Май для славного Константинова града – лето. Жаркое, с ярким жгучим солнышком, с плеском теплой морской волны и таким же теплым бризом. И с темными ночами влюбленных, когда таинственные налитые золотым светом звезды отражаются в черных водах бухты Золотой Рог, напоминая гуляющим парочкам о вечности всего сущего и бренности жизни. Да, сейчас уже гуляли парочки… с год назад подступившие было к городу турки были разбиты, однако все еще оставались сильны, зализывали раны, готовя новый поход. Султан Мехмед не уймется – о том знали все! И все же радостно‑горделивое чувство, оставшееся после прошлогодней победы, никак не хотело покидать жителей города. Всех. Нет, лучше сказать – почти всех.
Первая неделя мая выдалась просто прекрасной – еще не настала изнуряющая жара, еще не выцвело, играя весенней бирюзой, небо, еще вода в протекающей через весь город речушке Ликус казалась весьма и весьма прохладной. Прохладной, конечно, по местным меркам.
Молодой человек, несомненно, облеченный немаленькой властью, неторопливо – но вместе с тем и не с ленцою – шагал по центральной улице Месы, от площади Феодосия к церкви Апостолов, и, глядя на него, нельзя было бы с точностью утверждать, шел ли он с делом или без дела, в какое‑нибудь учреждение или просто вышел пройтись, подышать свежим воздухом, отдыхая от важных государственных дел. На вид чиновнику можно было дать лет двадцать пять… да‑да, именно столько, хотя он и хотел казаться старше – столь плотные туники и темные плащи молодежь не носила, предпочитая вещи из легких привозных тканей или, уж на худой конец, из яркого шелка.
Интересно, а какую должность занимал сей благовоспитанный муж? Судя по важности, доместик, патрикий или протопроедр… Нет, нет, конечно! Слишком уж молод, молод! Даже если и влиятельного рода – базилевс все равно не возвысил бы слишком уж молодого парня, хотя, конечно, бывали и исключения, бывали… но крайне редко. Скорее всего молодой человек был тавуллярием – чиновником одного из многочисленных ведомств – «секретов», – чьи присутственные места в изобилии разбросаны на улице Месы. Впрочем, тавуллярий – слишком уж мелкая должность… слишком уж неподходящая для столь важной персоны. Нет, тавуллярии не шествовали не спеша – летали! Сновали туда‑сюда с крайне деловым видом, да и одевались не так – куда проще. Значит, не тавуллярий… тогда кто же? Старший тавуллярий? Протокуратор? Куратор? Скорее всего – последнее. Начальник или попечитель какого‑нибудь отдела, подчиняющийся высшему должностному лицу, и, в свою очередь, надзирающий за сонмищем низших… Ну, сонмище – слишком уж веско сказано, сколько там подчиненных у протокуратора? В зависимости от секрета‑ведомства – человек пятьдесят–двадцать. Управленец среднего звена. Работа тяжелая, непростая – ведь для подчиненных нужно быть львом рыкающим, а для начальства – сладким персиком с нежным и терпким вкусом. Такое вот раздвоение личности – от того многие вскорости после вступления в должности начинали чувствовать себя не очень хорошо, страдали. Кто привыкал, а кто и спивался – выпить жители великого Константинова града вовсе не дураки были. Любили посидеть в многочисленных харчевнях, да и так, дома – винище хлестали, не разбавляя, потому и прослыли горькими пьяницами, даже поговорка возникла – «пьет, как ромей». Ромеи, византийцы, жители некогда великой империи… увы, теперь давно уже потерявшей практически все и едва не ставшей жертвою завоевателей турок. Тот натиск удалось отбить. Удалось, хоть и с неимоверными трудностями. Однако война еще не закончена. Турки сильны… сильны и богаты. И завоевали уже множество земель… Да что там говорить, когда сам базилевс – вассал султана Мехмеда и каждый год обязан платить дань… на войну с самим собой – так получается. Интересно, в этом году заплатит?
Элегантный молодой господин в легкой светло‑зеленой тунике и модном коротком плаще, стоя у полуприкрытого ставнями окна на втором этаже одного из расположенных вдоль улицы Месы особнячков, усмехнулся каким‑то своим мыслям и, покачав головой, обернулся к стоявшему позади него кудрявому парню… очень похожему на того неспешно прогуливающегося прямо напротив дома молодого чиновника – куратора или протокуратора… Ну да – очень и очень похожего: и возраст, и кудри, и… Господи – ну ведь одно лицо! Только этот казался смешливым – ишь, как ловко прятал улыбку, однако никуда не мог деть смешинку в глазах – тот же, на улице, выглядел куда как более серьезным. Ну понятно – при важной должности человек.
– Что‑то долго ходит. – Кудрявый подошел ближе к окну. – Может, никто не придет? Что‑то почувствовали? Роман Родинка еще тот хитрован.
Стоявший у окна франт улыбнулся, пригладив рукой копну светлых волос. Серые, с некоторой прозеленью глаза его смотрели прямо и строго, однако в их уголках таилась насмешка… нет, не насмешка, а лучше сказать – ирония.
– Думаю, не придут они, – вздохнул кудрявый. – По крайней мере – вряд ли сегодня. А? Что скажете, господин протопроедр?
Протопроедр, вот так‑то! Должность ответственная, немалая. А не слишком ли молод для нее этот вот серо‑зеленоглазый? Ну сколько ему? Выглядит молодо, очень молодо, пожалуй, даже слишком молодо для такой должности. Ну, вряд ли ему больше тридцати пяти… Сорока не дашь, точно – высок, строен, мускулист, и лицо такое… женщинам нравится… И румянец, и бровь соколиная, стоит только повести – все девки к ногам кинутся… Однако молодой протопроедр серьезен, серьезнее некуда… вот если б только не смешинка в глазах.
– Ладно тебе издеваться, Лука. Мы ж с тобой не на официальном приеме.
– Как бы они нас тут не заметили. – Улыбнувшись, Лука тряхнул кудрями. – Может быть, лучше прикрыть ставни? Как полагаешь, госп… Алексий?
– Полагаю, их лучше совсем распахнуть, – засмеялся протопроедр. – Вряд ли Родинка знает нас в лицо… да даже если и видел когда: здесь столько зевак, в каждом доме, и все сейчас глазеют на улицу, на молодых щеголей, на юных дев, на весь этот променад.
– На что, господин?
– Променад – это франкское слово. Означает – прогулка.
– А… Ой! Смотри, смотри… подходит кто‑то. Мальчишка! – несмотря на свое же собственное предупреждение, Лука высунулся в окно и тут же разочарованно свистнул. – Торговец водой. Вон, подает стаканчик…
– Торговец, говоришь? Постой, постой… Взгляни‑ка на Леонтия!
Стоявший на улице, почти прямо напротив окна, молодой чиновник, не торопясь, выпил воды, и, вернув мальчишке стакан, почесал левое ухо… Небрежно так почесал, одним жестом.
Алексей с Лукою переглянулись.
– Ну, вот оно, начинается! – обрадованно шепнул протопроедр. – Явился, значит. Ну, не дай бог, упустим!
– Не должны, не должны, народец у нас ушлый…
– Так и там не раззявы! Впрочем, полагаю, Родинка один придет. Слишком уж велика будущая добыча – не будет зря светиться.
– У него верные люди…
– Нет, Лука. – Протопроедр усмехнулся, наблюдая, как там, на улице, Леонтий с видом праздного зеваки, уселся на мраморную скамью – одну из многих, располагавшихся вдоль усаженного акациями и жимолостью канала. – Впрочем, может быть, верные люди и есть. Только вот Родинка им не доверяет – он одиночка, такая уж натура. Ты вот вспомни, сколько людей мы к нему подсылали – и что? И ничего, дальше третьих ролей в шайке не поднялись.
– Похоже, там все на таких ролях.
– Вот именно, дружище Лука, вот именно.
– Смотри, смотри… Подошел!!! Господи, явился все‑таки!!! Ну, теперь бы…
– Тсс!!!
Нервная дрожь от Луки словно по проводам передалась и его начальнику. Еще бы – столько готовили операцию и, похоже, вот он – финал: к вальяжно развалившемуся на скамейке Леонтию подсел юркий чернобородый мужичок в длинной тунике и белой летней накидке‑далматике. Лица его издалека было не разобрать, но по всем повадкам – он! Главарь! Знаменитый ворюга и неуловимый злодей Роман Родинка! Долго же Алексей ждал этой встречи. Пожалуй, год, когда Родинкой заинтересовался сам император. Заинтересовался с явным неудовольствием – еще бы, какой‑то там тип терроризирует всех честных подданных, явно бравируя собственной наглостью. Неуловимый!!! Вот уж поистине… А ведь так и не удалось поймать, несмотря на все ухищрения – и только вот теперь… Удалось узнать, что бандит ищет подходы к чиновникам, опекающим гавань Феодосия, с давних пор считавшейся военной, хотя, конечно, в нынешние времена торговцев там тоже хватало. Зачем бандиту гавань – на этот счет в сыскном ведомстве – тайном «секрете» эпарха – мнения были разные, но не суть – вот именно на эту приманку Родинку и взяли… то есть пока еще не взяли, но вот‑вот… тьфу‑тьфу‑тьфу, чтоб не сглазить. Старший тавуллярий секрета Леонтий – бывший бродячий актер, как и его брат‑близнец Лука – пока справлялся с ролью портового чиновника‑каплокаламия на отлично. Да… похоже, что так.
Эх, не брать бы его сейчас… Отпустить, затеять игру, выяснить наконец про гавань – и что там забыл обычный, пусть даже и неуловимый, вор?
Протопроедр стиснул губы – увы, приказы высшего начальства – а таковое, естественно, имелось и над ним – обсуждению не подлежат. Сказано – схватить, значит – схватить! А жаль… хорошая бы игра вышла… Может, не только бы на Родинку вышли, а и на кого повыше? Конечно, не так уж и давно была разгромлена турецкая шпионская сеть – и многие, очень многие понесли заслуженную кару – но ведь свято место пусто не бывает! Наверняка – особенно после неудачного штурма – турки снова попытаются внедрить своих людей… или завербовать самых высших должностных лиц. А уж преступников‑то они давно в этих целях используют.
Ладно, посмотрим, чем все закончится?
Алексей чуть отступил назад, в комнату, чтоб не так заметно маячить, все равно хорошо было видно скамью и сидящих на ней людей. Да, да, это Родинка – средний рост, хлипкое телосложение, лицо овальное, черная, клином, бородка, длинный, с горбинкою, нос, большая родинка на правой щеке – собственно, отсюда и прозвище. Правда, из‑за дальности расстояния сию особую примету было не разглядеть, но… Леонтий уже несколько раз как бы невзначай почесывал ухо – значит, удача, значит, пришел, значит – и правда, Родинка! Ну наконец‑то.
Протопроедр нервничал, хотя старался и не показывать этого – все ж таки сидевшего сейчас на скамейке бандита не зря считали неуловимым. Из каких только засад он не ускользал! Однако ж и на поимку были выделены лучшие люди – те же Лука с Леонтием да еще с десяток молодых да ушлых, в сыскном деле опытных. И все – с центрального отдела, остальные решили не трогать – к чему плодить лишние сущности? Роман Родинка – человек, а не дьявол, и никуда ему сейчас не скрыться, при всем желании не уйти – агенты со всех сторон: торговец жареной рыбой, целующаяся за каштаном парочка, двое азартно спорящих возчиков, чьи повозки буквально только что – надо же, незадача! – сцепились осями. В былые времена повозкам вообще запрещалось ездить по городу днем, ну да теперь – что уж. Не тот уже Константинополь, не тот – и развалины, и пришедшее в упадок хозяйство, и населения дай бог тысяч пятьдесят наберется… И все же жив еще былой имперский дух, жив, никуда не делся! А раз так – будет жить и империя. Ведь вот год назад выстояла же… хотя должна была бы…
Ага, вот бандит поднялся, прощается… Вот подъехала какая‑то двуколка… изящная такая, запряженная парой гнедых. В коляске явно сидела женщина… Ага, кивнула Родинке. И тот… Нет, не сел. Просто улыбнулся. Отошел… Коляска свернула за угол… Леонтий пока сидит – правильно. Там есть кому и без него схватить. А Родинка, не спеша, направился в сторону церкви Апостолов, вот миновал «влюбленных», подошел к возчикам… Ну вот сейчас, сейчас…
И вдруг бандит, резко повернувшись, бросился бежать! Бежать не вдоль по улице, и не к каналу, и не в кусты – нет, бросился прямо к домам, к заборам! Опа! С разбега перемахнул ограду – и в чей‑то двор! Агенты заметались… мать их за ногу!
Алексей грохнул кулаком об подоконник:
– Бежим!
Выскочили, прогрохотали полусапожками по гулкой лестнице – вниз, во двор!
– Вон он! – показывая рукой на соседний дом, громко крикнул Лука. – На крышу, гад, лезет…
– Врешь, не уйдешь! – протопроедр быстро соображал, что дальше делать. – Давай за ним, а я наперерез!
Кивнув, Лука побежал к забору, сам же Алексей кинулся на задний двор, подставил под ноги какой‑то ящик, перевалился через ограду и дальше – огородами, садами, между деревьями… А сердце так и билось – лишь бы не ушел, лишь бы не ушел, лишь бы…
Эх, что ж не догадались в домах своих людей выставить? Да кто ж такое подумать мог, что злодей к домам кинется? Тут же, на Месе, все особнячки – на подбор – самых влиятельных людей, самых богатых… Вот этот вот – Джаннимо Лиэнце принадлежит, богатейшему генуэзцу, там, рядом – протовестиарий Прокоп живет, за ним – известнейший богач Алос Навкратос… Уже год, кстати, как щекотливые порученьица секрета выполняющий. А ведь раньше вредил, бывало, и якшался с турками…
Ну, где же он?
Протопроедр расположился в кустах, на той стороне улицы, что выходила к Бычьему форуму. Квартальчик застроен густо – добротные, появившиеся в последнее время особнячки с огородами‑садами, ювелирные мастерские, конторы, базилики. Хватало и развалин, правда, меньше, чем в иных местах, но все таки…
Ага! Вот он, явился‑таки!
Прогрохотав по крышам, бегущий во всю прыть человек в белой развевающейся за плечами далматике, не сбавляя скорости, спрыгнул в капустные грядки и, не обращая внимания на собачий лай, понесся дальше. Ушел бы! Честное слово, ушел бы – выбежал бы к Бычьему форуму, там людно, там затерялся бы, да и до Феодосийской гавани, в конце концов, не далеко, нанял бы лодку, ушел бы… Ушел бы…
Если бы не Алексей!
Выскочив из кустов, молодой человек бросился наперерез, на ходу выхватывая из ножен короткий итальянский меч, вполне удобный для скрытного ношения под плащом. Бандит заметил бегущего, рванул в сторону… и, вдруг резко остановившись, выбросил вверх левую ногу… Едва не расшибив Алексею лоб!
Протопроедр, впрочем, был начеку – не то еще видел! – и вовремя присел, отбивая мечом лезвие широкого кинжала.
Удар! Удар!
Блеск солнца! Искры! Скрежет и звон! Хороший у него кинжал – турецкий. А в глазах… нет, не злоба, насмешка. Впрочем, нечего смотреть злодею в глаза, еще со времен службы в пограничной страже – акритах – Алексей помнил – смотреть надо как бы сквозь врага, тогда можно уловить любое движение, даже почувствовать его, предупредить…
Ап! Хотел обмануть? Не выйдет… Блеск слева… Ага, хочешь обойти, поставить против солнца… Давай, давай… Попробуй…
Протопроедр и сам обманно дернулся вперед, вынудив противника отскочить, потом нарочно ткнул мечом влево… Нельзя было убивать, нельзя, да и сильно поранить бы нежелательно – слишком уж ценный фрукт. Однако кинжалом он действует неплохо… Вот снова выпад! Вперед… А надо бы немножко поддаться… Пусть думает, что чуть‑чуть не достал. Вот так… Теперь – отбить… Самому махнуть… лишь бы не задеть только… Ну, что ж ты? Давай! Неужто не повторишь столь удачный прием? Ведь чуть‑чуть оставалось, чуть‑чуть…
Ага!
Опытный боец Алексей, сделав вид, что споткнулся, подался вперед, вновь ожидая выпада… уж тогда можно выбить клинок…
И вот он, выпад! И звон! И…
Пусто!
Противник просто бросил кинжал вперед и, совершив прыжок назад, снова оказался на крыше!
Черт! А ведь теперь может уйти, может…
– Стой, гад!
Сунув меч в ножны, Алексей побежал следом, чувствуя, что уже вряд ли догонит. А Родинка – вот нахал! – обернулся, захохотал… Чего б ему не смеяться‑то? Сейчас спрыгнет с той стороны – и к Бычьей площади. Всего и делов!
Эх, где ж остальные‑то! А… вот, кажется, вот! Один… маловато… Господи, что он делает?
– Нет, нет, не стрелять!!! – в отчаянье закричал протопроедр, но было уже поздно.
Тонко пропела выпущенная из небольшого арбалета стрела – и знаменитый бандит Роман Родинка, на миг застыв, тяжело повалился с крыши.
И – тут же – послышались знакомые голоса и крики… Ага, явились не запылились, работнички…
– Что? Что такое? Где он? – спрыгнув, спросил Лука.
Алексей лишь зло сплюнул и махнул рукой:
– Там посмотри, под крышей…

Роману Родинке – да, теперь уж ясно видно, что это он – на этот раз изменила удача. Знаменитый бандит лежал ничком, раскинув в стороны руки, на спине его, на белой далматике, расплывалось кровавое пятно. Стальная арбалетная стрела – болт – конечно же пробила тело насквозь.
– Прямо в сердце, – осмотрев труп, констатировал Лука. – Хороший оказался стрелок.
Протопроедр недобро прищурился:
– Хороший? А ну, живо его ко мне!
Стоял, смотрел на убитого злодея и ждал. Вот, виновато улыбаясь, словно бы он здесь во всем виноват, подошел Леонтий, вот встали рядом с ним остальные, вот, наконец, вернулся Лука:
– Так и не нашел, кто стрелял…
– Ну? – Алексей обвел подчиненных смурным взором. – И кто ж это у нас такой меткий, а? Что молчите? Не хотите признаться?
– Господин протопроедр, – несмело поднял глаза один из агентов – молодой чернявый парень с аккуратно подстриженной модной бородкою. – Осмелюсь доложить… ни у кого из наших не было арбалета!
– Как это не было? – протопроедр, зло прищурив глаза, кивнул на убитого. – А как же тогда это все понимать?
– А так… – это уже молвил Леонтий. – Думаю, стрелял не наш человек. Точно не наш.
– Так‑так‑так‑так‑так… – Нехорошие мысли веером пронеслись в голове Алексея. – Значит, стало быть… Ай да, Роман, ай да Родинка… хороших помощничков он себе подобрал. Нечего сказать – подстраховали! Ну, что стоите? Тело – в «секрет», протокол обыска и все вещи – мне на стол… да, не забудьте отыскать и стрелу.
– Сделаем, господин протопроедр! – Все, даже старые друзья Лука и Леонтий, вытянулись в струнку.
Алексей лишь только рукою махнул:
– После поговорим. Я уж сейчас – с докладом…
И больше ничего не сказал, а чего говорить‑то? Ясно уже, что от начальства ждать. Намылят голову… хорошо, если не шею.

Шею, конечно, не намылили. Но голову…
Непосредственный начальник Алексия господин имперский советник патрикий Филимон Гротас уж изгалялся как мог. И ничего не возразишь – все правильно!
Ах, господин протопроедр, говорите, невзначай угробили чуть было не убежавшего злодея? Так лучше б он вообще убежал, чем так вот. Не думали, что бросится уходить домами? Ну да, ну да, трудно догадаться, как же. Головы‑то не тем заняты, не служебной надобностью, а непонятно чем. Уж можно было б, наверное, предположить, что такой ушлый господин, как Роман Родинка, предусмотрительно выберет нетривиальные пути для своего возможного бегства, отнюдь нетривиальные.
– Владельцев домом проверили? – патрикий хмуро посмотрел на своего подчиненного. – Может, они с Родинкой в сговоре – этого никак нельзя исключать.
Алексей сухо кивнул:
– Проверяем. Устанавливаем и стрелка…
– Что значит – устанавливаем? – удивился советник. – Ах, оказывается, он не из ваших людей?! Вот так дела‑а… А ведь, похоже, кто‑то переиграл нас… и Родинку. Угробил. Надобно теперь думать – почему.
– Подумаем. – Протопроедр развел руками. – Этим как раз и займемся.
– Хм, подумают они. – Патрикий усмехнулся и потер руки. – Ты б лучше подумал, что будешь докладывать на синклите? Дело‑то, если помнишь, на контроле у самого базилевса. Еще бы – столь удачливый преступник, вор и убийца, к тому ж – мужеложец… хотя, говорят, он жалует и женщин – притча во языцах! Ладно, ладно, не хмурься. – Гротас неожиданно улыбнулся. – Уж так и быть, вместе подумаем. Всю картину, я полагаю, императору знать ни к чему. Что интересует синклит? Чтобы мы побыстрее покончили с наглым разбойником и ворюгой Родинкой… что твои люди, в общем, и сделали. А то, что Родинку не казнили принародно, а, так сказать, уложили в процессе поимки – это уже совсем другой коленкор. Так и следует говорить – «убит при попытке к бегству», а уточнять – кем убит, не вижу особой надобности.
– Понял вас, господин, – пряча улыбку, поклонился Алексей. Все же патрикий Филимон Гротас был его старым, очень старым знакомцем, еще с первых дней службы в одном из отделений сыскного секрета эпарха, можно сказать – первый учитель и одновременно надежный товарищ и друг. Плохого не посоветует! Вот как сейчас…
– Все, что там у вас произошло – наше внутреннее дело, – сурово сжав губы, еще раз повторил Гротас. – Не нужно его выносить на суд синклита. Тем более, никакого синклита не будет – базилевс примет нас по этому делу приватно, ну, может быть, в присутствии дуки… Это, конечно, хуже, больно уж у нас дука въедливый…
Алексей поморщился.
Дука – первый министр и командующий флотом – Лука Нотара мало того, что был въедливым, так к тому же являлся одним из открытых туркофилов. Фразу «лучше чалма, чем тиара» не зря ведь людская молва приписывала именно ему. Он как‑то был уже скомпрометирован, и даже оставил на некоторое время службу… но вновь вернулся – слишком уж крепко верил ему базилевс‑император. Слишком уж крепко. С другой стороны, и ведь было, за что – все знали, что дука Лука Нотара – кристально честный и неподкупный человек, каких в империи было очень и очень мало, особенно среди высших чиновников, живших откатами, взятками и откровенным неприкрытым мздоимством. На их фоне, конечно, дука смотрелся куда как презентабельно, да и человек был хороший, и специалист в своем деле изрядный, только вот, ненавидя «латинян», объективно лил воду на турецкую мельницу, а султан Мехмед был сейчас для империи куда как опаснее папы.
Не вышло опорочить… лишь только на время. Кстати, к организации компромата приложил руку и протопроедр… впрочем, что там – «приложил» – именно он, Алексей, Алексий Пафлагон, все и организовал. И теперь вот мучился – известно ли о том дуке или еще нет? Вполне могли донести – завистников да интриганов кругом хватало. По всем этим причинам с Лукой Нотарой встречаться не очень‑то и хотелось… Впрочем, один он – и базилевс – это все ж таки лучше, чем весь синклит, где – за редким исключением – взяточник на взяточнике или болван на болване.
Они еще посидели в присутствии – выпили с полкувшина вина, красного родосского, разбавленного на две трети водою, – поговорили за жизнь, обоим было что обсудить – давненько уже друг друга знали. А уже ближе к вечеру, точнее сказать – сразу после полудня – явился императорский глашатай. С приглашением к базилевсу, куда же еще‑то?
Судя по адресу – старый дворец – император не собирался созывать сегодня синклит, решив обойтись личным слушанием. И хорошо бы – без дуки.

Напрасно надеялись – дука был тут как тут. Высокий красивый мужчина с холеной бородкой и прямым взглядом, он стоял сразу за императорским креслом, у портьеры в малых приемных покоях, даже можно сказать – в кабинете.
Дождавшись приглашения имперского протовестиария – по сути, высокопоставленного слуги, однако обладающего немаленькой властью – патрикий и протопроедр войдя, поклонились и, застыв, ждали веления императора.
Базилевс Константин – могучего телосложения муж с окладистой бородою – был одет в длинную парчовую хламиду и красные полусапожки. Голову его, с седеющей волнистою шевелюрой, украшала малая золотая корона – венец, в правой руке император держал посох, который, впрочем, тут же отставил в сторону, и Лука Нотара, словно бы специально дожидаясь того, ловко подхватил регалию, с видимым – либо хорошо разыгранным – благоговением поставив ее за портьеру, в угол.
– Ну? – базилевс дернул головой. – Кто будет докладывать? Слышал, слышал уже о ваших подвигах.
Ага… донесли уже, суки… Правда, судя по первому впечатлению, император вполне благосклонен.
– Вот что, давай, говори ты, – правитель империи ткнул унизанным перстнями пальцем в грудь протопроедра. – Как непосредственный организатор и исполнитель.
Алексей поклонился и без особых подробностей, но весьма толково изложил суть происшедшего, естественно, не упомянув о неизвестном стрелке.
– Вот! – выслушав, довольно кивнул базилевс. – Умеют твои люди, Филимон, докладывать кратко и по существу. Многим бы вельможам так поучиться, а, Лука?
– Да, – эхом откликнулся дука. – Это было б не лишним умением. Жаль, жаль, исчезла риторика, на наших глазах исчезла!
– Так вы же и сгноили! – базилевс неожиданно расхохотался. – Ваши… то есть наши прелаты‑клирики. Епископы, игумны… Кто говорил – риторика сиречь – пережиток язычества и вода на мельницу латинян?
– Так говорят не очень умные люди, мой государь, – осмелился возразить Лука Нотара. – Что же касается священников православной церкви – среди них немало хороших риторов. Другое дело, что они часто держат свое мнение при себе, не опускаются для споров с паствой.
– Вот и плохо, что не опускаются. Иногда б и поспорили бы! – автократор хохотнул, хотя, в общем‑то, был не очень‑то склонен к шуткам. И сразу перевел тему назад:
– Так, говорите, злодей Роман Родинка – убит?
– Да, государь, – Алексей, а следом за ним и Гротас, поклонились. – Убит при попытке к бегству.
Базилевс задумчиво потер виски:
– Что ж, думаю, это и хорошо. Пусть не казнен, так хоть убит. Пусть народ знает!
– Знает уже, – как показалось Алексею, с некоторым раздражением бросил дука. – Слухи пошли – только держись.
– Вот и славно!
– Славно, государь, только…
– Ну, что замолк? – император оглянулся. – Говори, коль уж начал. И вообще, не стой там, у портьеры – выйди на середину.
– Слушаюсь, мой господин. – Лука Нотара быстро исполнил требуемое и – уже с нового места – продолжил: – У этого случайно убитого злыдня могли быть сообщники… ну да – сообщники. И как долго господа из сыскного секрета собираются ловить остальную шайку?
Филимон Гротас покряхтел, а потом молвил:
– Уверяю вас, очень быстро.
– Как только – так сразу, – неопределенно‑язвительно поддакнул протопроедр – уж позволил себе подобную вольность.
– Хорошо, – перечеркнув ребром ладони воздух, базилевс положил конец беседе. – Наш уважаемый дука сегодня доложит обо всем на синклите. Можете идти, друг мой!
Лука Нотара отвесив глубокий поклон, со всем достоинством удалился, тщательно прикрыв за собой дверь. Удалился, на прощанье окинув Алексея презрительно‑холодным взглядом. Или – протопроедру просто так показалось?
– Наш друг Лука – честнейший и преданнейший человек, каких еще поискать, – посмотрев во след ушедшему, вполне искренне заявил базилевс. – Однако наши с вами беседы циничны… и не для его ушей. Что сделано для укрепления империи, господа? Нет… что нужно еще сделать?
– В первую голову – ослабить турок, мой государь, – быстро отозвался Филимон, – ослабить как можно сильнее.
– И не забывать о наших друзьях и союзниках… даже о просто возможных, – почувствовав на себе вопрошающий взгляд императора, тут же дополнил протопроедр. – Босния, часть сербских банов, валахи – ненавидят турок… но увы, мы слишком слабы, чтобы быть для них надеждой.
– У Мехмеда есть могущественные враги и кроме них, – вполне разумно возразил Константин. – Ак‑Коюнлу, Кара‑Коюнлу, Египет…
– Да, это сильные враги, государь. И чем слабее турки – тем они будут наглее. Нам бы освободиться от вассалитета…
– Сам знаю, без вас! – неожиданно гневно воскликнул правитель. Впрочем, тут же махнул рукой: – Что я на вас кричу? Продолжайте дальше! Ну?!
– Еще можно… – Алексей замялся.
– Да говори же! – не выдержал базилевс.
– Еще можно постараться поактивнее привлекать на свою сторону латинян. Франция, Венгрия, Австрия, Итальянские государства, даже папу…
– Ага, все они спят и видят, как бы нас слопать! – с грустью констатировал факт повелитель ромеев. – К сожалению, это правда.
– Мы знаем, государь. Но не все так плохо… Там есть наши люди… вернее, бывшие наши…
Базилевс вскинул брови:
– Ты говоришь о предателях?!
– О нет… Позвольте молвить?
– Черт с тобой, говори… Ты уже неплохо присоветовал один раз… может, получится и еще.
Вообще‑то Алексей «присоветовал» не раз, и даже не два… но сейчас не стал заострять на этом внимания, а лишь напомнил о неких могущественных – при дворе папы римского – людях, выходцах из империи: Исидоре, Виссарионе Никейском и прочих, рангом пониже…
– О, боже, боже! – взревел Константин. – И слышать о них не хочу!
– Они любят свою родину…
– Ага! Как курицу лиса.
– Если будет позволено сказать, Виссарион делает все для созыва нового крестового похода против турок. Он пользуется заслуженной славой не только в Италии, но и у Людовика французского, у Фридриха, у королей Венгрии, Польши. Они ж там тоже не все дураки, понимают – если турки сожрут нас – кто следующий?
Император вдруг хохотнул:
– Ты еще назови московитов! Вот уж кому не до нас, несмотря на общую веру. К тому же ты же мне и докладывал о шашнях князя Василия с крымским ханом. А крымцы – союзники турок.
– Мы натравим на них ордынца Сейид‑Ахмеда, – цинично улыбнулся протопроедр. – И посмотрим, как крымский хан сможет после этого помогать султану!
– С Сейид‑Ахмедом – неплохая идея, – благосклонно улыбнулся автократор. – Я знаю, они ненавидят друг друга. Однако, ордынцам хорошо бы еще заплатить… а казна империи, увы, все еще пуста, несмотря на все усилия комеса Жака Кера. Правда, он говорит – год‑два и деньги будут, однако не уточняет, где он их возьмет. Выражается мудреным словом – «экономикус». Но, вообще, он мудр и свое дело знает.
Протопроедр улыбнулся – Жак Кер – опальный казначей Франции – был сманен на ромейскую службу именно с его подачи.
– Что веселишься? – Улыбка протопроедра отнюдь не осталась незамеченной базилевсом. – Думаешь, пошлю тебя в Италию, к Виссариону? Вот уж нет… Есть для тебя куда более щекотливое и опасное дело… дело, требующее верного и умного человека. Жак Кер придумал какую‑то каверзу и уверяет, что совсем скоро у турок совсем не будет казны! Ему нужен лишь человек, которому можно доверять… человек молодой, умный, смелый… Ты, Алексий!!!
Протопроедр поклонился:
– Благодарю за добрые слова, государь!
Константин усмехнулся:
– Просто я уже имел возможность не раз убедиться в твоей верности. А ведь когда‑то пришлось держать тебя в тюрьме… ну да, думаю, сейчас ты не имеешь никаких оснований жаловаться…
– О, мой государь! – протопроедр приложил руку к сердцу – жаловаться на милость императора он, действительно, не имел никаких оснований. Скорее даже – наоборот: прошлым летом базилевс пожаловал ему особняк в самом центре столицы, у Амастридского форума. И это не считая того, что во владении Алексея оставался еще и прикупленный когда‑то дом у Влахернской гавани. Правда, тот особняк, что близ Амастрид, требовал ремонта, и немалого – чем протопроедр и занимался почти что год и вот переехал только недавно – и месяца еще не прошло. Зато как была рада жена! И дети!
– Будущее твое дело мы на днях подробно обговорим, вот с Филимоном и комитом финансов, – махнул рукой базилевс. – Сейчас же больше не задерживаю. Свободны! Да… Спасибо за Родинку!

Солнце уже клонилось к закату, когда Алексей, наконец, добрался в родное присутствие у старой площади Константина. Стоявшие на часах воины вытянулись при виде начальства, тут же подскочивший десятник кратко доложил об отсутствии происшествий.
Протопроедр кивнул и невесело усмехнулся: ну да, ну да, нет у нас происшествий, как же! Убийство Родинки не в счет?
Сотрудники – старшие тавуллярии (начальники отделов) Лука и Леонтий, и все прочие, рангом пониже – уже ждали в приемной. Войдя, Алексей махнул рукой – заходите. Уселся в своем кабинете в кресло за большим, заваленным пергаментными свитками и бумажными листами столом, внимательно обозрел своих:
– Ну? Докладывайте!
Ну, конечно, ничего нового протопроедр не услышал, да он и не ожидал сообщения об установлении и поимке убийцы… пока не ожидал – слишком уж было рано. Как обычно, выступавший от имени всех Леонтий заверил, что все необходимые мероприятия проводятся, и что, скорее всего, осталось уж не так много времени – день‑два‑три… неделя – и тот арбалетчик будет вычислен и схвачен.
Выслушав, Алексей вздохнул – хотелось бы верить.
– Стрела полностью пронзила тело, разорвав сердце, – кратко доложив о главном, Леонтий продолжал выкладывать подробности. – Обычная арбалетная стрела, безо всяких ухищрений.
– А что свидетели? Установили кого‑нибудь?
– Тавуллярии Тарик и Палла как раз делают подворный обход… Вот, задержались. Мы же опросили уличных торговцев – разносчиков воды, лепешечников, рыбников… Никто ничего. Слишком уж там много народу, чтобы выделить хоть кого‑то.
Алексей прикрыл глаза, вспоминая стрелявшего. Хоть и видел его мельком, боковым зрением, но все‑таки… Среднего роста, лицо… лицо неприметное: увидишь – потом не вспомнишь. Одет… Серая туника и такая же серая – чуть посветлее – далматика. На ногах… а черт его знает, что там было на ногах – сапоги? Сандалии? Какая разница – что?
Леонтий говорит, что опросили всех мелких торговцев… разносчиков… Стоп! А тот мальчишка! Водонос, что как раз и отозвал старшего тавуллярия…
– Я отыскал его, – Леонтий улыбнулся. – Обычный водонос. Родинка дал ему медяху и попросил подойти ко мне – указать место встречи. Ну, просто позвать. Обычный водонос – это и сотоварищи его подтвердили.
Обычный… Что ж, почему бы и нет? Только вот зачем нужно было его вообще посылать? Что, Родинка сам не мог подойти, шепнуть на ухо или просто сделать вид, что встретил старого знакомого? Мог. Почему не сделал? Зачем нужно было лишнее звено – водонос? Бандит лишний раз подстраховывался? Вполне вероятно – вступал‑то он в область для себя новую – ну, зачем знаменитому карманнику, главарю шайки, портовый чиновник? Чтоб тот покрывал воришек во время «работы» в гавани? Чушь какая‑то. Всегда в гаванях успешно воровали и без всякого покровительства. Да уж, не вовремя погиб Родинка, очень и очень не вовремя. Теперь уж его не спросишь… Его‑то не спросишь – а шайку?
– Ищем, – тут же заверил Лука. – Быть может, арбалетчик как раз из его шайки и был. Может, не хотел убивать главаря, не в того целил, да промахнулся. На бегу‑то поди, попади.
– Может, и так, – согласно кивнув, Алексей забарабанил пальцами по столу. – Шайку, конечно, нужно накрыть. Однако не забывайте – Родинка по натуре – одиночка, и вряд ли хоть с кем‑нибудь делился своими планами.
– Тогда непонятно, зачем ему вообще шайка? – усмехнулся кто‑то из младших сотрудников.
– А вот это вопрос! – неожиданно поддержал его начальник. – И в самом деле – зачем? Кстати, не так уж давно у Родинки появилась вдруг своя шайка, как‑то раньше он и без помощников обходился, и вполне успешно, недаром ведь прозвали неуловимым. Зачем преступнику‑одиночке шайка? Просто так, для форсу? У других есть, пусть и у меня будет? Гм‑гм, что‑то сомнительно, Родинка вовсе не такой дурак… был. – Алексей пригладил ладонью волосы и продолжил: – Сами смотрите: вот еще полгода назад никто и не слыхивал про шайку Родинки… и никакими чиновниками он не интересовался, а тут вдруг… А не похоже ли это на турок? На турок, восстанавливающих сеть своих соглядатаев? Даже не восстанавливающих – создающих новую. Каплокаламий с Феодосийской гавани в такой сети – рыба крупная. Много чего может знать, много чего устроить. А, может, не один такой чиновник? И не один такой Родинка?
– Родинка связался с турками? – задумчиво покачал головой Леонтий. – Вот уж не думаю. Зачем это ему? Он и без того как сыр в масле катался. А быть лазутчиком – это всегда риск. Вор и – одновременно – лазутчик – не слишком ли?
– Да нет, не слишком, – негромко возразил протопроедр. – Вспомните хотя бы шайку Леонидаса Щуки… Впрочем, вряд ли вы ее помните – слишком уж молоды тогда были. В общем – ищите связанных с Родинкой людей. Ищите. Да, и еще хорошо бы установить – что этого ворюгу спугнуло… Да‑да, устанавливайте, займитесь вот уже завтра. – Алексей махнул рукой. – Все, не задерживаю, поздно уже. Да… что там у Родинки нашли‑то?
– Ничего необычного, – задержавшись, пожал плечами Леонтий. – Небольшой кинжал да полтора десятка серебряных монет в кошеле.
– Монеты – аспры?
– Да, аспры, «беленькие», – старший тавуллярий кивнул.
– И никаких отметин на них нет?
– Да нет вроде бы… Впрочем, можно еще раз взглянуть.
Леонтий вышел, и почти сразу вернулся с большим полотняным мешком.
– Вот он, кинжал… – он выложил на стол вытащенный из мешка клинок, а уже следом высыпал деньги. – А вот и «беленькие».
«Беленькие» серебряшки – аспры, монетки с изображением императора на одной стороне, на другой же – святой Евгений, опирающийся на крест. Алексей машинально пересчитал: одна, две… пятнадцать… да, полтора десятка. И ничего необычного – монеты как монеты, безо всяких знаков – просверленных дырочек, зарубок и прочего.
Хотя…
Одна из монеток вдруг показалась протопроедру какой‑то не такой… Нет, похожа, очень похожа – по размеру и не отличишь… Только рисунок… Рисунок!!! Вместо изображения императора и святого – полумесяц и какие‑то узоры. И надпись – каллиграфическая арабская надпись – «Мехмед Фатих»!
Вот тут‑то Алексей едва унял дрожь! Покосился на подчиненного – не заметил ли? Не надо бы, чтоб заметил, не надо…
Еще раз осмотрел монетку… да, точно – «Мехмед Фатих», иными словами – Мехмед Завоеватель. Завоеватель Византии! Турецкая монета – акче – сделанная по образцу аспры!
Но такой сейчас просто не могло быть! Не могло быть этой монетки акче, с таким вот султанским именем, никак не могло быть в…

Глава 2
Май 1454 г. Константинополь
Пряник

Берите же скорей от наших угощений:
Хлеб вожделенный из печи…
Федор Студит.
Монастырская гостиница

…девятый день месяца мая, шестого года первого индикта правления императора ромеев Константина Палеолога Драгаша, к слову сказать – бывшего морейского деспота. Не могло быть! Потому что и прозвища такого – Мехмед Фатих – тоже сейчас быть не могло… А ведь было бы! Было! Если бы ровно год назад 29 мая 1453 года войско османского султана Мехмеда взяло и разграбило Константинополь, положив конец великой Ромейской империи!
Так и было! Но стало… стало – по‑другому! Штурм удалось отбить, удалось перессорить врагов, создать им проблемы… так, что история пошла подругому! И приложил к этому руку не кто иной, как протопроедр Алексий Пафлагон – русский парень Алексей Смирнов, рожденный в самом конце двадцатого века и невообразимым образом очутившийся в веке пятнадцатом. Здесь, в Константинополе, городе, который Алексей давно уже считал родным, он достиг многого – приобрел друзей, положение в обществе, любимую женщину и семью. А там, в том, будущем времени, по‑прежнему жил Лешка Смирнов – двойник – студент первого курса истфака, не так давно ушедший служить в российскую армию… Как так могло получиться, Алексей не знал, лишь догадывался о той роли во всем этом, что сыграла старуха Федотиха – колдунья из того, будущего времени, с которой он уже не раз контактировал по очень и очень важным делам… Однако и Федотиха не знала всего… лишь могла чему‑то способствовать – к примеру, пару раз выручала Алексея, отправляя назад, в свое – константинопольское – время. О империя! Как славно оказалось жить в ней, пусть даже от былого величия остался только лишь отблеск. Да и на тот покушались турки…
Алексей вспомнил, как удалось изменить ход истории, как штурм 29 мая 1453 года закончился поражением турок, а не их победой, как было – должно было быть – на самом деле. Константинополь остался стоять непоколебимой твердыней восточно‑христианского мира, а воинственный султан Мехмед так и не получил своего прозвища – Фатих – Завоеватель! И этой монеты – акче – не должно было быть! То есть не должно было быть в этом, измененном, мире, в котором Империя ромеев вовсе не пала под ударами султанских войск. Так, может – пока еще не пала?
Но вот же она, монета!
Алексей подбросил на ладони серебряный светлый кружочек – грозный вестник иного времени, другой истории… или, точнее сказать – той, что сложилась в действительности. В действительности уже около года как не должно было существовать империи… то есть империя существовала, но другая, не ромеев, а османов, османлы, как себя именовали турки. Не хотелось бы, чтоб так было, очень и очень не хотелось…
Немного не доходя до дома, протопроедр спустился в небольшой полуподвальчик, в харчевню, заказав полкувшина вина и сыра. Пил, не глядя на разговаривающих вокруг людей, пил, вспоминая тот день, тот истинный день 29 мая 1453 года, когда турецкие янычары ворвались в город. Дым пожарищ, разрушенные турецкими бомбардами стены, резня и отрезанная голова императора на копье султана! И голова сына… И погибшая страшной и мучительной смертью жена, Ксанфия…
Нет!!!! Нет!!! Нет!!!

– Вам не понравилось вино, господин?
– А? Что? – очнувшись, Алексей непонимающе тряхнул головой.
– Говорю – вино, верно, кислое?
Это спрашивал сосед по столику – прилично одетый мужчина с черной кудрявой бородой и светлыми голубыми глазами.
– Да нет, вино отличное, – протопроедр через силу улыбнулся. – Привиделось тут кое‑что…
Собеседник усмехнулся:
– Бывает. Так, говорите, хорошее вино?
– Да, неплохое…
– Эй, хозяин! – обернувшись, громко позвал сосед. Заказал кувшинчик такого же, как у Алексея, вина, представился: купец Никомед Марокис.
– Алексий Пафлагон, чиновник, – протопроедр не стал уточнять – какого ведомства, да Никомед и не спрашивал, дождался наконец вина, выпил…
– Гм… и в самом деле вкусное.
– Вы чем торгуете, уважаемый? – не то чтобы Алексей сильно этим интересовался, просто так спросил, поддержать разговор – не слишком‑то вежливо было бы сидеть сейчас бирюком… Да заодно – отвлечься за доброй беседой от всяких нехороших мыслей.
– Чем торгую? – переспросил купец. – Большей частью – посудой. Золотой, серебряной, медной… В Смирне делают очень неплохую, в Эфесе…
– Так там же турки!
– Они вовсе не запрещают торговать, наоборот, – Никомед улыбнулся и тут же передернул плечами. – Конечно, турки жестоки – на то и турки. Я сам видел, как однажды, на базаре в Смирне – Измире, так этот город называют османы – при всем честном народе с живого человека сдирали кожу. Смею вас уверить – жуткое зрелище.
Протопроедр прищурился:
– Кто бы сомневался! Интересно, какие монеты у турок в ходу?
– Да наши, – пожал плечами купец. – Есть и мавританские, а так – аспры…
– Такие? – Алексей вытащил из висевшего на поясе кошеля давешнюю акче.
Никомед внимательно рассмотрел денежку, даже попробовал на зуб, после чего с уверенностью заявил, что таких не видел. Нигде – ни в Эфесе, ни в Смирне.
– Уж так‑таки и нигде? – усомнился протопроедр.
– Точно – нигде. Я ж торговец, все монеты знаю.
В общем‑то, ничего другого Алексей и не ожидал услышать, а монету – акче – показал просто так – мало ли?
Значит, нет такой нигде… Откуда же здесь взялась? Откуда… Ясно, откуда – из того мира… который должен был быть, в котором Константинов град – никакой не Константинополь уже – Истамбул, столица Османской империи! И как же сюда попала эта зловещая денежка? Хорошо бы выяснить, хорошо бы…
И опять – все ниточки ведут к Роману Родинке, увы, ныне покойному. Остается лишь отыскать его людей, да поговорить вдумчиво – может, чего и выплывет.
И то – зачем удачливому вору портовый чиновник, и – откуда у него взялась акче с арабским вензелем «Мехмед Фатих» – монета, которой в этом мире и вовсе не должно было быть.
Протопроедр явился домой – в новый уютный особнячок близ Амастридского форума – довольно поздно. Смеркалось уже, и в быстро синеющем небе вспыхнули первые звезды, а над величественно‑могучим куполом храма Святой Софии повис, закачался золотой полумесяц… Полумесяц… Тьфу ты, господи, еще этого не хватало!
Кивнув привратнику, заодно исполнявшему и обязанности мажордома, Алексей поднялся на второй этаж, в покои, еще издали услыхав детские крики – сын с дочкой гонялись друг за дружкой, играли… Ага! Вот заметили отца:
– Батюшка! Батюшка пришел!
– Батюшка, а что ты нам принес?
Протопроедр вытащил заранее припасенный пряник, купленный все в той же харчевне, обнял детей, улыбнулся:
– Нате, делите!
– Ой, батюшка, интересный какой пряник! – заметил десятилетний Арсений, сын. – Воин нарисован в чалме… Турок, что ли?
– Какой еще турок? – Алексей устало опустился на скамью.
– Сам посмотри. И вон, узоры какие‑то…
Узоры? Точно – узоры… И действительно – турок в чалме, с саблей. И полумесяц, и арабский вензель – «Мехмед Фатих»!
Черт побери! Так и пряника такого не должно было быть – но ведь вот он!
Алексей встрепенулся, бросился было бежать, да потом сообразил, что поздно – по велению императора все питейные заведения Константинополя закрывались с наступлением темноты, за чем пристально следили специальные городские чиновники…
Да и жена…
Вышла из спальни, где кормила грудью недавно народившуюся дочку… вторую уже, первая – почти уже трехлетняя Елена играла сейчас с Сенькой. Дочки – вылитая матушка – такие же синеглазые, да и волосы… Алексей надеялся, что будут, как у матери – вьющиеся, золотые…
Супруга, любимая жена, поправив длинную столу, уселась на скамью рядом, обняв мужа за шею. Прижалась щекою, тихонько спросила:
– Устал? Не отвечай… вижу… Сейчас уложу детей. Фекла отпросилась на сегодня – брат у нее приехал из Мистры.
Фекла – это была нянька… Теперь понятно, почему дети так поздно не спали…
Однако ж и Ксанфия, хоть и аристократка, а с детьми справлялась ничуть не хуже няньки… укачала одну, уложила другую, третьего… Села на край кроватки, запела тихонько песню:

Снова брошен в окна лунный свет…

Алексей усмехнулся: его песню пела, «Арии», группы, которую обожал когда‑то. Еще там, в том мире, подростком будучи… Да, собственно, там, в окрестностях Мценска, и остался Лешка… Тот, другой, двойник… И кто же из них настоящий? Алексей давно уже был склонен считать, что – тот. Хотя, признаться, тянуло, тянуло в прежнюю жизнь – выпить с ребятами пива, сходить в сельский клуб на дискотеку, или – в город, на тот же концерт. На тракторе прокатиться по колхозным – вернее, бывшим колхозным – полям… Алексей – Лешка – сирота был, в детском доме рос… а вот семью обрел здесь. И все был готов заради семейного счастья сделать. И – хотя и тянуло иногда туда, в будущее – вспоминал о нем все реже и реже. Как‑то не до того было. Хотя знал, как уйти – в Верховских княжествах, у черного леса – большое село Амбросиево. Рядом, в лесу – болото, и там – старый пень. Это и есть – выход, и – он же – вход. Только вот никогда не угадаешь заранее – удастся ли туда‑сюда выбраться? Бабка Федотиха знала, как… только не все рассказывала. Рыскал уже меж временами Алексей, бывало, да только не своей волею, а по самой крайней необходимости. Боялся вот теперь, что такая необходимость опять настанет. Акче вот, пряник… Как говорится – не дай‑то бог!!!

* * *

Уложив детей, подошла Ксанфия, обняла за шею:
– Любимый…
Ах, как повезло Алексею с женой… красива, умна, решительна, во многих – скажем, в финансовых – делах куда больше мужа смыслит.
– Ксанфия… Какое у тебя красивое платье…
– А! Наконец увидел, – молодая женщина улыбнулась, качнула золотыми – с изумрудами – серьгами. – Владос заходил… как всегда, тебя не дождался.
– Жаль, что не дождался, – протопроедру было приятно услышать о старом дружке. – Как он там, рыжий пройдоха? Не женился еще?
– Ой, не сглазить бы! – Ксанфия перекрестилась на висевшую в углу икону. – Вроде как собирается.
– Собирается?! – вот уж чем Алексей был удивлен. – Интересно, и кто же избранница?
– Какая‑то молодая вдова, я не спрашивала… Кажется, у нее торговые склады в гавани Юлиана.
– Склады? Это хорошо… Я смотрю, наш приятель невесть кого в невесты не выбирает… Как, скажем, ты – в мужья.
Ксанфия засмеялась, поцеловав мужа в губы:
– Ты был такой статный, красивый… Я сразу влюбилась!
– Был? Ха, а сейчас, конечно, обрюзг, постарел…
– Шутишь все… Служба у тебя такая, нервная – вот и не постарел.
– Сколько ж лет прошло с нашей первой встречи? Помнишь, там, во Влахернской гавани… Лет двенадцать уже?
– Больше… Я купалась с подружками… тут ты…. Кстати, Арсений вчера выспрашивал – где мы да как познакомились… Интересно ему… Кстати, мы еще не познакомились с соседями.
Алексей погладил супругу по спине, нащупывая завязки платья:
– Думаешь – надо?
– Конечно, надо… иначе не вежливо… Ой, что ты делаешь!
– Снимаю с тебя платье!
– Так осторожней же, не порви… Наш Сенька, кстати, уже познакомился с соседским мальчиком… тот старше, но, кажется, умненький и из хорошей семьи.
– Ты его видела?
– Нет, Сенька рассказывал… Ой, щекотно!
– Ага‑а‑а!!!
– Ну, щекотно же… Дети проснутся!
– Да не проснутся… ну иди же сюда… иди…
– Что, прямо здесь? Ах, супруг мой…
И сразу куда‑то делась усталость, исчезло, ушло, растворилось накопившееся за день напряжение, а бурный восторг обладания прекраснейшей женщиной на свете сменился тихой, но сильной радостью…
– Ксанфия, родная… Как же сильно любит меня Господь, соединивший нас…
Поднявшись с лавки, они ушли в спальню, снова предаваясь любви, и заснули лишь под самое утро в тесных объятьях друг друга…
– Ксанфия… – шептал Алексей во сне. – Милая моя… родная…

Их разбудила служанка, Фекла. Войдя во двор, она о чем‑то расспорилась с привратником‑мажордомом. Тот чем‑то был виноват – то ли купил у молочника не то молоко, то ли у рыбника – не ту рыбу.
– Лобанов, лобанов надо было брать! – громко упрекала служанка. – А что это у тебя?
– Скумбрия.
– Вижу, что скумбрия! Что мне с ней теперь делать? Я лобанов хотела пожарить в масле…
– Так жарь скумбрию!
– Скумбрия‑то не так вкусна получится!
Подойдя к окну, Алексей распахнул ставни, с нежностью обернувшись на спящую жену. Краем уха услышал, как Фекла поднялась наверх, успокоив плачущих дочек. Улыбнулся…
А Ксанфия, вдруг вскрикнув, проснулась, широко распахнув глаза! Села на ложе, похоже, ничего не понимая, а вид у нее был… несчастный, испуганный…
Протопроедр поспешил успокоить супругу – прижал к себе, обнял, погладил:
– Что? Что, родная? Приснился дурной сон?
– Вот именно, что дурной! – Ксанфия наконец‑то пришла в себя и перекрестилась. – Господи, пойду сегодня в церковь, помолюсь, поставлю свечку…
– В Святой Софии храм или в нашу, ближнюю, Фрола и Лавра?
– В нашу‑то я и так каждый день хожу. Нет, нынче в церковь Хора пойду, к монастырю, к гавани… Мы же венчались там…. Там и молиться буду… От всякой напасти!
Ксанфия обхватила себя за плечи руками, задышала тяжело, побледнела даже…
Алексей успокоил:
– Ну, ну… что приснилось то?
– Гнусь всякая! – женщина передернула плечами. – Бр‑р! До сих пор жуть берет… не верю, что и проснулась.
– Расскажи.
– Ну вот еще, рассказывать всякую гадость…
– Так ты расскажи, – ободряюще подмигнул протопроедр. – А уж мы с тобой вместе подумаем, как над сей гнусностью посмеяться. Смешное – ведь уже не страшное, верно?
Ксанфия невольно улыбнулась:
– Экий ты у меня…
– Ну, ну, рассказывай…
– Да не хочу… и не над чем там смеяться… – женщина махнула рукою. – Лучше помоги одеться… Фибулу, вон, подай… Так… Страшный, страшный сон видела… теперь уже и помню смутно – будто город наш турки взяли, сожгли… турецкий султан верхом на белом коне в храм Святой Софии въехал…
Вот тут и Алексей вздрогнул – ведь этот сон… это же правда было! Должно было быть!
– Ну‑ну‑ну. – Он быстро спрятал глаза. – И дальше что?
– Не хочу говорить!
– Да говори уж, коль начала.
– Ну… – Ксанфия решительно махнула рукой. – Слушай уж – сам хотел. Султан турецкий на белом коне под крики янычар въехал в храм Святой Софии. Шлем на солнце сияет, в руке – копье, а на копье том…
– Ну!
– На копье том – голова базилевса!
Алексей едва сдержал эмоции. Да… все так и было…
Однако лишь ухмыльнулся:
– Действительно, чушь какая‑то!
– Это не все еще… Рассказывать дальше?
– Рассказывай! Но только не вздыхай так – это ведь всего лишь дурной сон.
– То‑то и дело, что дурной… – тихо продолжила супруга. – Вижу – кругом турки – янычары, сипахи и эти еще… башибузуки‑разбойники… Грабят, жгут, женщин насилуют прямо на улице, никого не стесняясь. За мной кинулись – я бежать… а ноги как будто не слушаются. Бог знает как добралась домой… Господи – не могу рассказывать! – Ксанфию вдруг затрясло, да так, что испуганный супруг долго не мог ее успокоить, а когда успокоил, оставил все свои расспросы, лишь рукой махнул. – Пожалуй, и я с тобой в церковь схожу. Заодно в монастырь заглянем, настоятеля навестим, отца Георгия… давно уж не заходили, с Пасхи, а друзей забывать негоже.
– Да, – успокоившись, согласилась Ксанфия. – Давненько уже отца Георгия не видели. Хоть раз бы сам зашел!
– Его дела – не мирские…
Подпоясав платье узеньким шелковым поясом, молодая женщина повернулась к иконам и, троекратно поклонившись, прочитала молитву, тут же поддержанную мужем…
Так и закончили разом:
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа – аминь!
Вот только после этого Ксанфия уж и совсем успокоилась, заулыбалась даже. Но тут же потупила очи:
– И все же доскажу, коль уж начала…
– Давай, давай, – через силу улыбнулся супруг.
– Вбежала я во двор… не сюда, а в наш старый дом у Влахернской гавани, помнишь?
– Еще бы…
– Спряталась… А за мной – почти сразу – турки. Янычары – застучали в ворота, один так уже и через ограду прыгнул… Бежит ко мне, щерится, саблей машет… Тут ему наперез сын наш, Арсений… Взмахнул янычар саблей…. Господи! Не могу дальше…
Алексей снова погладил жену по волосам – и не надо было дальше, он и сам прекрасно знал, как там все было… Отрубил янычар голову его единственному сыну – вот как! Живьем содрали кожу с Ксанфии… Вот так вот и было! Могло было быть… Было бы… если б все случилось тогда так, как написано в книгах, если бы войска османов взяли Константинополь, если бы султан Мехмед получил почетное прозвище – Завоеватель – «Фатих»! То самое, увиденное вчера на акче… и на прянике… Да‑да, на прянике!
– В церковь не ходи одна, – уходя, предупредил Алексей. – Вернусь сегодня пораньше, вместе пойдем.
Ксеафия улыбнулась:
– Ну, вот и славно. Удачного тебе дня!
Алексей вышел и, хотя по статусу имел право на служебную коляску, да и собственный выезд был – зашагал на службу пешком, благо идти‑то было недалеко, да еще по красивейшим местам, где не так остро чувствовалась разруха и запустение, кое еще не преодолели – время, время нужно было. Ничего, дайте срок…
Прошелся по Месе – в беломраморных портиках, в акациях, цветущих каштанах, сирени, – обогнул площадь Тавра – многолюдную, многоголосую, с расставленными по углам мраморными статуями древних правителей, свернул к старой площади Константина – тут уже улочки пошли уютные, тихие, без лишнего утомительного гама, без шума… Прежде чем зайти в учреждение, остановился, по привычке троекратно перекрестясь: сначала – на ближнюю церковь Святой Ирины, затем – на видневшийся невдалеке купол Святой Софии и, наконец, повернувшись, – на церковь Сергия и Вакха – ту, что сразу за ипподромом. Еще раз перекрестившись, чинно вытер ноги об решетку, вошел… Стоявшие у ворот стражники привычно отсалютовали копьями.
Кивнув им, протопроедр молча прошествовал в приемную залу, уже полную ожидающих сотрудников. Кто‑то что‑то азартно обсуждал, кто‑то рассказывал что‑то смешное, кто‑то смеялся… При виде начальника все затихли.
Алексей рассмеялся:
– Ну, что воды в рот набрали? Не ожидали, что так рано приду? Ну, заходите, заходите, поглядим, чем вам сегодня заняться.
Оглядел всех с некоторой насмешкою, отдельно кивнул заместителям – Луке и Леонтию, друзьям‑приятелям старым, уж после этого вошел в кабинет, уселся в высокое кресло, жестом пригласив остальных. На столе не так уж и много бумаг лежало – специально приучил заместителей, чтоб всякую мелочь сами расписывали – кому поручить – чтоб не отвлекаться зря. Вот и сегодня так же…
Подождав, пока подчиненные рассядутся на длинных лавках, повернул голову к Леонтию, слегка приподняв левую бровь.
Тот сразу поднялся, пригладил кудри, откашлялся:
– Итак, сначала из мелочи… Кража белья с улицы у квартала скачек, занимается младший тавуллярий Скадис, дюжину кур неизвестные злодеи похитили со двора вдовицы Мехтонии, что у площади Тавра, дознание поручено тавуллярию Метродору, драка в притоне у ворот в Юлианскую гавань… ну, там каждый день драки, место такое, кругом одни моряки… поручено дело тавуллярию Анросу… он парень опытный, разберется… Еще одна кража, верней – мошенничество – некий молодой наглец обманом выманил у ростовщика Харитона с улицы Медников закладные росписи… дескать, на долевое строительство кораблей…
– И что, ростовщик повелся? – удивленно прервал своего заместителя протопроедр.
– Повелся, – Леонтий не сдержал усмешки. – А как же ему не повестись, ежели два месяца назад тот же самый тип уже брал у него закладные, под сто процентов… и честно их уплатил. И так же честно расплатился и в прошлом месяце… А вот сейчас… увы!
Алексей со смехом махнул рукою:
– Понятно, значит, сначала прикормил, а потом… Ростовщику поделом – нечего быть таким жадным.
– Он жалобу не нам написал – сразу эпарху, – скривил губы Лука.
– Вот как? – протопроедр покачал головой. – Сразу самому эпарху, надо же…
– Видать, были у них с эпархом какие‑то общие дела. Ростовщик Харитон – богатей известный.
– Что ж… – Алексей с усмешкой развел руками. – Придется стараться… Но пока подождет, потом подумаем – кому поручить. Что по главному делу?
Вот тут Леонтий потупился, скосив глаза на братца – Луку…
Тот дотронулся до левого уха – тайный знак: пошептаться бы, не для лишних ушей. Протопроедр хмыкнул – сам же когда‑то и научил близнецов этому знаку. Выпроводив всех – «идите, работайте!» – вскинул глаза на заместителей:
– Ну, говорите, что там такого‑этакого накопали!
Братья переглянулись, как‑то неправильно, нехорошо переглянулись – сконфуженно, нет, не так должны переглядываться уверенные в себе люди! Не так! Надо сказать, Алексей был заинтригован – интересно, и чтобы это могло так смутить этих двоих?
Леонтий махнул рукой:
– Говори, Лука.
– Хорошо… Нам удалось найти сообщника Родинки…
Протопроедр всплеснул руками:
– Отлично! Того, который стрелял?
– Пока не знаем… – Лука, кажется, был смущен куда более брата. – В общем, докладываю…
– Да, говори ж, говори!
Вот, тянут кота за хвост! И что такое случилось?
А ничего не случилось. Просто Лука, как следует поговорив с мальчишкой‑водоносом, выяснил, что того человека, который подошел к парню и попросил позвать «прогуливающегося солидного дядьку», оный юный водонос пару раз видел в одной харчевне у Амастридской площади. И – главное – видел уже после того, как был убит неуловимый вор! Лука тогда удивился – парнишка явно что‑то путал, ведь подходил‑то к нему сам Роман Родинка! Среднего роста, черная бородка клином, родинка на правой щеке… Он и подходил. А потом, часа через три, водонос видел его в харчевне! Что же, получается, покойника видел?
Заинтересовавшись сим не очень пока понятным казусом, Лука, прихватив с собою мальчишку, немедленно же отправился к Амастридам. Другой бы, менее опытный, конечно же решил, что водонос просто перегрелся на солнышке либо утомился за день – отсюда и путаница во времени, ведь вполне возможно, что торговец водой видел Родинку в харчевне на площади Амастрид, да вот только не вечером, а днем.
Тем не менее мальчишка показал харчевню… где Лука добросовестно просидел аж до самого позднего вечера, выпив пару кувшинов вина и проболтав с посетителями, служками и хозяином. Кстати, харчевня сия располагалась не так уж далеко от той, в которой как раз этим же вечером сидел и сам протопроедр, приводя в порядок собственные мысли в обществе словоохотливого купца Никомеда.
Итак, просидев почти целый вечер в харчевне, да так ничего толком и не разузнав, Лука отпустил водоноса и отправился домой, спать… И вот как раз на пути, на краю площади, нос к носу столкнулся… с Романом Родинкой!
– Ну, он это, он, клянусь архангелом Михаилом! – крестясь, божился Лука. – Одно лицо… и бородка, и родинка…
– А кого же тогда убили? – Алексей покачал головой. – Что, значит, тот был не Родинка?
– А черт его знает, – виновато развел руками Лука. – Может, у Родинки был брат‑близнец? А что? Работали на пару – один ворует, другой в это время в каком‑нибудь людном месте – вот потому‑то и поймать его, вернее – их – никак не могли! Вот и я… – старший тавуллярий сконфуженно хмыкнул. – Каюсь, упустил. Сперва опешил – ну, луна‑то светлая. Я его сразу узнал… Но подумал, что обознался. Тем не менее пошел за ним… осторожненько этак крался по краю улицы… А Родинка… ну, или брат его… шел себе, шел, ничего такого не замечая… потом словно б свернул куда‑то… И исчез!
– То есть как – исчез?
– Да так… Там все уже закрыто было, все заведения… Одна пекарня еще работала – тесто к утру месили, да и те уже закрывались… Нет, не думайте, пекарню я осмотрел и весьма тщательно. Нет там никакого потайного хода… Никак не уйти!
– Пекарня, говоришь? – протопроедр задумчиво почесал бородку. – Ладно, сходим, поглядим, что там за пекарня.
– Я почему при всех не хотел говорить… – вдруг улыбнулся Лука. – Подумал – Родинку мы – ну, пусть не мы – ликвидировали, о чем самому базилевсу доложили… А сейчас, кому расскажи, что же – получается снова на свободе неуловимый вор? Не дело ведь это?
Алексей кивнул:
– Не дело. Значит, думаешь, что близнец?
– А кому еще быть‑то? Уж я‑то Родинку хорошо рассмотрел, еще живого…
– Точно – близнец, – поддержал брата Леонтий. – Как и мы… Ой, такие в детстве штуки вытворяли – только держись! Вот и злодеи эти – тоже…
Протопроедр снова покачал головой… А ведь, и в самом деле, не такая уж и тухлая идея про близнецов. По крайней мере, она много чего объясняет. Хм… логично… стало быть, Роман Родинка – это не один человек, а два! Два! Ну, теперь‑то остался один… Которого надобно как можно быстрее найти и обезвредить, иначе… иначе может выйти конфуз… да еще какой – базилевс такого просто так не спустит!
– Ладно, проверю все по своим каналам… Кстати, установили – что там была за коляска? Ну, двуколка, с женщиной, – Алексей напряженно обвел глазами своих сотрудников.
Лука улыбнулся:
– Установили – женщину зовут Анисия‑наездница, циркачка с ипподрома. Шапочная знакомая Родинки – мы ее уже допросили. Увидала, говорит, знакомого – кивнула. Ничего более.
– Ничего более? – задумчиво переспросил протопроедр. – Что ж, может быть… А может быть – и не так! Вот что, допросите‑ка ее… Впрочем, нет, я сам допрошу, когда будет время. Ну, идите, работайте. Пекарню эту еще раз проверьте, дома… Сквозь землю же никто провалиться не мог!
Накинув на плечи далматику, Алексей покинул родное ведомство через черный ход и, выйдя на неприметную улочку, зашагал к площади Тавра.
День был чуден и тих. Налетавший с Мраморного моря легкий ветерок лениво шевелил листья тополей и каштанов, в изобилии росших по краям обширного форума, когда‑то давно – признанного центра общественной жизни, площади великих ораторов, философов, многочисленных собраний. Теперь, конечно, давно уже ничего подобного не было, однако мраморные колонны и тенистые портики напоминали о былом величии великого Константинова града. Сейчас площадь использовалась в качестве рынка… как и почти все другие площади. Торговали здесь всем. Вот буквально – всем! От украшенного драгоценностями оружия и золотой посуды – до каких‑то глиняных обломков и стоптанных башмаков. Все можно было купить, и все можно было продать – нужно лишь суметь правильно назначить цену. Назначить так, чтобы можно было поторговаться, затем чуть – а, может быть, даже и не чуть – скинуть и не остаться в накладе. Вот и торговались до онемения, до хрипоты, можно сказать – до потери пульса.
– Что?! Этот воск не стоит десяти аспр? Да как я могу это слышать от столь почтенного клирика? Вы посмотрите только на его цвет… понюхайте… Чувствуете? Это запах снега! Да‑да, снега – замерзшей воды из далекой страны русов, как известно, именно там самый лучший воск, недаром его так любят латиняне!
– Что ты смотришь, женщина? Клянусь мощами Святой Катерины, ты не найдешь в округе лучшего мыла, как ни старайся! Да‑да, это – лучшее! А какой запах? А как оно хорошо стирает. Клянусь перекладинами креста святого Андрея, твоя хозяйка будет довольна! К тому же, если ты возьмешь сразу дюжину кусков, я сделаю хорошую скидку…. Очень хорошую скидку, клянусь слезами святой Варвары, очень хорошую…. Эй‑эй, куда же ты, женщина?!
– По‑прежнему торгуешь собачьим мылом? – усмехнувшись, протопроедр незаметно подошел сзади и тронул продавца за рукав.
– Кто тут врет про собачье мыло?! – разгневанно обернулся тот – кудрявый хитроглазый молодец самого приятного вида, коий несколько портили лишь оттопыренные уши… хотя нет, не портили… – О! Кого я вижу?! Господин…
– Господин Лавр. Хартофилакт базилики Святого Петра, – быстро оглянувшись вокруг, промолвил Алексей. – Помните, молодой человек, третьего дня вы мне обещали хорошей франкской бумаги?
– Бумаги? Гм… Ах, ну да, ну да, конечно же помню… А я ведь ее для вас и припас, любезнейший господин Фрол…
– Лавр.
– Ах да, да, извините. Бумага тут рядом в лавке… Не угодно ли пройти, взглянуть?
– Да, конечно, идемте, взглянем…
Ушлый молодец быстро спрятал свой дурно пахнущий товар в большой холщовый мешок и, забросив его за плечи, зашагал в сторону Венецианского квартала. Алексей – «хартофилакт‑архивариус господин Лавр» – конечно, за ним. Пришли быстро – пара улиц, проулков, да таких, что никто чужой не найдет – еще несколько полуразрушенных портиков… еще чуть‑чуть, и…
– Н‑да… Чем‑то похоже на старую берлогу покойного Леонидаса Щуки, – опустившись по продавленной лестнице куда‑то под землю, усмехнулся протопроедр. – Ну, здравствуй, Зевгарий!
– И вам доброго здравия, господин Паф…. мой господин. Вижу – какая‑то спешка у вас?
Алексей усмехнулся – еще бы не спешка! Зевгарий – а попросту – Зевка – молодой человек лет двадцати пяти или что‑то вроде – был его давним агентом и… не сказать, что другом, но так, приятелем. С тайными агентами вообще надо поддерживать приятельские отношения – о том и в секретных инструкциях эпарха сказано. Обычно протопроедр встречался с Зевкой по пятницам, каждую пятницу – в новом месте, о котором уславливались во время предыдущей встречи. А вот сейчас…
– Случилось что?
– Только не говори, что ты не знаешь Романа Родинку…

Простившись с агентом, Алексей посетил харчевню, ту самую, в которой «потерялся» близнец – вряд ли Лука просто обознался, сотрудник наблюдательный, опытный. Харчевня как харчевня – часть столов – на первом этаже узкого двухэтажного дома, часть – во дворе, под липами. Так заведение именовалось «Под липами» – скромно и без затей, антураж тоже имело соответствующий, то есть – почти не имело. Столы, лавки, в глубине двора – летняя кухня. Обстановка самая скудная – ни картин на стенах, ни вывески, если не считать прибитую над входом липовую ветвь. Так себе заведение, средней руки, явно рассчитанное на контингент мелких рыночных торговцев, поденщиков и прочий небогатый люд. Однако готовили ничего себе, вкусно – жареная и тушеная рыба, моченые оливки, сыр, свежие, только что испеченные лепешки из расположенной поблизости – дом в дом – пекарни.
Хозяин харчевни – немолодой армянин с морщинистым смуглым лицом и квадратной бородкой – производил вполне благообразное впечатление, впрочем, Алексей с ним почти не разговаривал – боялся спугнуть, тем более что Лука с Леонтием уже проводили опрос в харчевне, правда, безрезультатный. Посетителями сего заведения, служками и хозяином должен был заняться Зевка, протопроедр зашел лишь для того, чтобы получить общее впечатление.
Еще раз окинув взглядом зал, Алексей отметил для себя крутую, ведущую на второй этаж лестницу, расположенную у самого входа, у всех на виду. Да уж – незаметно по ней не поднимешься – только на виду у всей харчевни. Однако «близнец» как‑то сбежал… Имеется замаскированный выход? Это оставить Зевке, сейчас же зайти в пекарню – может, подобный выход имеется там?
Поблагодарив и расплатившись с хозяином, протопроедр вышел на улицу и остановился. Идти никуда не надо было – харчевня «Под липами» и пекарня некоего господина Филоса стояли стена к стене. Дверь в пекарню была распахнута настежь, и по всей улице распространялся дразнящий запах свежей выпечки, привлекая разномастных окрестных собак, мальчишек и нищих. Надо сказать, нищие вели себя вполне прилично – не ругались, не вопили, не дрались – в ожидании подачек сидели смирно, и даже собаки не лаяли, лишь дружелюбно помахивали хвостами при виде мелькавших в дверном проеме смуглых фигур пекарей.
Алексей заглянул в открытую дверь:
– Эй, уважаемые! Нельзя ли у вас купить свежих булок?
– А вон, поговорите с хозяином, – орудовавший у печи полуголый, мокрый от пота парень кивнул куда‑то в глубь помещения. – Господин Филос! К вам пришли.
Хозяин – могучего вида атлет лет тридцати – в широком кожаном фартуке и с перевязанными узеньким кожаным ремешком волосами – при виде прилично одетого посетителя вежливо поклонился:
– Хотите заказать оптовую партию? Не сомневайтесь, испечем все, что закажете. Скажите только – куда доставить?
Протопроедр улыбнулся:
– Для начала хотелось бы знать, так сказать, весь ваш ассортимент. Взглянуть бы лично.
– Пожалуйста, пожалуйста, – излучая любезность, господин Филос провел его через всю пекарню – мимо печей и деревянных лотков с уже испеченным хлебом. – Булки, коржи, лепешки…
– А ржаного ничего не печете?
– Ржаного? Так вы ж знаете указ – выпекаем продукцию только определенного вида… Хотя если договоримся… – оглянувшись, хозяин заговорщически подмигнул. – В зависимости от того, сколько и чего вам надо…
– Хорошо, – Алексей улыбнулся еще шире, чем пекарь. – Я подумаю. Когда можно зайти? Удобно ли завтра?
– Да‑да, вполне удобно.
– Ну, вот и славно. А у вас здесь не так уж и жарко.
– Хорошо работает вентиляция, – господин Филос с гордостью указал на узкие – под самым потолком – окна. Скорее даже – щели. Человеку не пролезть, разве что только кошке.
– А выхода во двор у вас нет?
– У нас и двора‑то нет, – с неожиданной грустью промолвил пекарь. – Все оттяпали по суду алчные соседи. Ничего, я с ними тоже сужусь – может быть, и высужу что‑нибудь. Вы правы, уважаемый, двор нам очень нужен.
Алексей покачал головой – похоже, и отсюда тайком не выберешься. Как вошел – так и выйдешь.
– Слушайте, а пряники вы тоже печете?
– Если закажут.
– И часто заказывают?
– Последний раз с месяц назад приходили.
С месяц назад. А как же тот пряник с арабским вензелем? Врет? Или пряник – из другой пекарни? Ну, Зевке об этой пекарне сказано…

Вернувшись в присутствие, протопроедр застал там вестового из центрального ведомства. Непосредственный начальник, патрикий Филимон Гротас вызывал на очередное совещание. Алексей, конечно, послал бы заместителя – Леонтия или Луку, – однако вестовой недвусмысленно заявил, что господин патрикий настаивал на присутствии всех начальников отделов лично.
Ну, лично так лично. Алексей вздохнул – похоже, совместный с Ксанфией поход в церковь Хора откладывался – совещания обычно затягивались, и не по вине Гротаса – на таких сборищах очень любили присутствовать префекты и квесторы – изображали строгий контроль за законностью и радение во имя высших интересов империи. Строго вращали глазами, произносили напыщенные патетические речи, в общем – вели себя, как последние идиоты, лишь тормозя работу ведомств.
Усевшись в служебную коляску – иначе нельзя было, мероприятие‑то официальное – протопроедр доехал до императорского дворца, в притворах которого обычно и проходили подобные сборища. Соскочив наземь, радостно помахал рукою старым друзьям, с которыми когда‑то начинал службу в секрете: когда‑то чернявый, а ныне почти совершенно седой Никон, Иоанн с пышной светло‑русой шевелюрой, вечно серьезный Панкратий…
– О, Лекса! – друзья так его и звали – Лекса. – Рады тебя видеть в добром здравии. Говорят, ваши подстрелили самого Родинку?
– Подстрелили, – обняв друзей, улыбнулся Алексей. – Хотел убежать, гад, – не вышло!
Массивные двери притвора распахнулись, и на лестнице показался патрикий Филимон Гротас. Не приглашая войти, старый сыскной волк обвел собравшихся долгим подозрительным взглядом и усмехнулся:
– Надеюсь, вы еще не успели сегодня опрокинуть кувшинчик‑другой вина. Конечно, неразбавленного, другого вы и не пьете.
Все негромко засмеялись, знали – это Филимон так шутил. Хотя, говоря откровенно, в шутке патрикия имелась немалая доля правды. Все знали, что в сыскном ведомстве пили – а как иначе снимешь напряжение от нервной и неблагодарной работы?
– Вижу, сильного перегара от вас нет, – спускаясь вниз, хохотнул господин Гротас. – Что смеетесь? Думаете, раз не зову внутрь, так собрания и не будет? Ошибаетесь, парни! Собрания, конечно, не будет… будет нечто другое, более, так сказать, важное. Базилевс изъявил желание, чтобы начальство всех отделений ведомств присутствовало сегодня на открытом заседании синклита. Для лучшего, так сказать, понимания политики императора и государства. Так что прошу пожаловать во дворец, господа, прошу!
Многие – не один Алексей – досадливо скривились: мало кому хотелось тратить время на слушанье псевдопатриотических воззваний вельмож, на каждого из которых… ну почти что на каждого… имелись разные забавные материалы. Кто‑то потихоньку расхищал казну, кто‑то был явным педофилом, кое‑кто содержал публичные дома, и практически все брали взятки. Приличных людей в синклите можно было пересчитать по пальцам… к ним, кстати, относился и выступающий первым Лука Нотара, командующий флотом и первый министр империи – дука.
Красивый, осанистый Лука говорил четко и звучно, как видно, брал уроки у риторов. Каждое слово его долетало до самых отдаленных уголков обширной, полной собравшимися людьми залы, перекрывая то и дело возникающий гул. Лука Нотара говорил о латинской опасности. Говорил вполне справедливо, ибо опасность такая была. Генуэзцы снимали сливки практически со всей внешней торговли империи, их колония Галата, расположенная на северном берегу бухты Золотой Рог, фактически не подчинялась имперским законам, как и сами генуэзские купцы. Ничуть не лучше вели себя и венецианцы, и многие другие.
– Сердце мое скорбит, когда я вспоминаю разрушивших наш великий град крестоносцев! – повысив голос, дука воздел руки к высокому, украшенному затейливой лепниной потолку. – Алчные и похотливые свиньи… Думаете, они сейчас изменились? О нет! Они хотят уничтожить нашу веру, наши обычаи, нашу жизнь. Папские легаты – повсюду. Подобно жукам‑короедам, медленно, но верно, они подтачивают идеалы империи… да что там говорить – вы только посмотрите на нашу молодежь из самых лучших фамилий! Разноцветные штаны с дурацкими узконосыми башмаками – продукция хитрых латинян – предел их мечтаний! Служить в войске никто не хочет, как никто не хочет начинать службу в ведомствах – все хотят всего и сразу. И в этом – разлагающее действие Запада. Если мы не будем бороться с ним – мы потеряем империю, как это уже случилось ровно двести пятьдесят лет тому назад, когда копыта рыцарских коней попирали наши святыни!
Ничего не скажешь – совершенно правильно говорил дука. Однако, выпячивая одну опасность, он не видел другой – турок! А ведь они были куда как сильнее и ближе. Ага… вот, наконец, упомянул и султана…
– Правитель османов – человек просвещенный и никогда не посягающий на главное – нашу веру! Посмотрите – в Эфесе, Смирне, Адрианополе – везде по‑прежнему служат православные службы. Храмы не осквернены и почитаются людьми султана.
Все слушали дуку вполуха. Знали уже давно, о чем скажет. Да, конечно, Запад давил древнюю Византию, нынче – экономически, а раньше – и военной силой. Однако игнорировать турок мог сейчас только слепой. Вот и Лука Нотара не игнорировал… он лишь сравнивал. И сравнения были не в пользу латинян, как в империи именовали европейцев. Латиняне то, латиняне это, латиняне такие, сякие, этакие…
Алексей и раньше не понимал подобных обобщений. Типа того: французы – галантные кавалеры. А если не галантный – значит, не француз? Немцы – любители пива… А кто предпочитает виски? Значит, эти – не немцы? Русские – пьяницы. А кто не пьяница – уже не русский? Чушь какая‑то… Вот так примерно и здесь. Да, конечно, наверное, есть что‑то общее, объединяющее, у наций… но есть и человеческая индивидуальность, все те качества, которые и составляют не тупое стадо, но личность!
После дуки выступало еще человек шесть с дурацкими выпяченно‑патриотическими завываниями. Мало кто слушал, все перешептывались, решали собственные дела, а кое‑кто – вполне откровенно спал. Алексей тоже подремывал, лишь иногда вскидывая голову под строгим взором Филимона Гротаса.
…поднять народ… все, как один… наша великая страна… наша вера… верные сыны Отчизны…
Господи, как все похоже! И как убого – одни слова. И чем они выше, патетичнее – тем ублюдочнее тот, кто их произносит ради каких‑то своих корыстных целей.
Собрание закончилось уже в темноте, протопроедр отправился со всеми и на служебной коляске поехал домой, наслаждаясь вечерней прохладой, наконец, наступившей после жаркого майского дня.

Еще подъезжая к дому, Алексей заметил что‑то неладное. Несмотря на позднее время, почти во всех окнах горели огни, суетясь, маячили какие‑то тени, слышались выкрики и плач. Кстати, тоже самое происходило и в расположенном неподалеку обширном особняке, утопающем в зелени садов. Там тоже бегали, суетились и даже… как показалось протопроедру… рыдали.
Да что же такое случилось‑то?
Прыгая через ступеньку, молодой человек поднялся в покои… сразу увидев плачущего Арсения на коленях жены. Та даже не спросила – что так поздно? Войдя, Алексей присел рядом на лавку…
Ничего не сказав, Ксанфия увела сына в спальню, в отдельную спальню, не к остальным детям – там слышно было, как пела колыбельные песни Фекла.
Ничего не понимая, Алексей налил себе вина и терпеливо ждал. Знал – супруга сейчас все расскажет, поведает во всех подробностях, если знает сама.
Уже стало темно – наконец, потушили светильники – лишь в углу, под иконой святого Михаила, тускло горела лампадка. Протопроедр посмотрел на строгий лик святого и почему‑то поежился. Нет, он был вполне верующим православным христианином… но вот никак не мог заставить себя ненавидеть католиков, как это делал дука Лука Нотара. Для ненависти пока вполне хватало турок.
Зеленоватое пламя лампадки качнулось – в комнату тихо вошла жена. Уселась рядом, обняв мужа за плечи, прошептала:
– Уснул…
– Что случилось? – так же шепотом спросил Алексей.
– Арсений… Сенька… Он сегодня едва не утонул! Представляешь, обманул няньку, да убежал с ребятами в гавань – купаться.
– Что ж – жаркий день.
– Но не в десять же лет! С ними был один мальчик, сосед… Сын дуки!
– Сын дуки? – протопроедр вздрогнул.
– Лука Нотара… ты его, верно, знаешь.
– Да, знаю… И что этот сынок дуки?
– Он спас нашего сына. Вытащил, когда тот тонул… А потом – утонул сам.
– Как утонул?!
– Так… Накрыло шальной волною, стукнуло о баркас, и унесло в море… Тело до сих пор не нашли.
– Думаю, найдут на берегу завтра. Выбросит волнами… Так наш сын виноват в чужой смерти?
Ксанфия покачала головой:
– Ребята говорят – нет. Мануил – сын дуки – успел уже вытащить нашего Сеньку… А утонул уже после… зачем‑то бросился в море.
– Да‑а… – Алексей покачал головой. – Все равно приятного мало…
– Говорят, великий дука очень любил своего младшего сына…
Очень любил… Ну а кто не любит своих детей? Особенно – младших…
Они просидели еще долго, Сенька спал уже, и было тихо – лишь с улицы, из дома великого дуки доносился плач. Протопроедр, конечно, не очень‑то уважал дуку за его туркофильские штучки, однако… Теперь‑то Луке Нотара можно было посочувствовать… потерять любимого сына! Сильный удар – тут сказать нечего…

Однако дела были сильнее эмоций. Назавтра протопроедр снова не явился обедать домой, усмотрев по пути, прямо ну углу, Зевку. Ушлый парень лениво обмахивался каштановой веточкой – это был условный сигнал. Отпустив возницу с коляской, Алексей, раскланиваясь со знакомыми, неспешно направился к площади Тавра, непроизвольно любуясь изяществом и красотой древних статуй и портиков. Улица – одна из центральных улиц Константинополя – была полна народу: мелкие торговцы, покупатели, моряки с гавани Феодосия, зеваки и просто гуляющие составляли шумную разноязыкую толпу, питательную среду для промыслов различного рода мошенников, вот типа Зевки.
Свернув за угол, протопроедр быстро прошел узким, заросшим лопухами проулком, выйдя на тихую Цветочную улочку и, заняв очередь, уселся на длинную лавку перед домом цирюльника Аристарха. Очередь была небольшая, пять человек, все солидные люди – торговцы, мелкие служащие, кормщик…
Немного погодя к жаждущим побриться‑подстричься присоединился и Зевгарий, уже одетый в новую тунику и короткий шегольской плащ, в коих любила щеголять молодежь.
– Два часа дня, в квартале Афродиты, – улучив момент, прошептал агент и тут же ввязался в спор между очередниками, деловито обсуждавшими, умеют ли турки строить хорошие корабли.
– Флот у них солидный, суда большие, – доказывал какой‑то тщедушный старичок, по виду – служащий какого‑нибудь секрета. – Да‑да, господа, я сам видел.
– Все мы их видели, – усмехался бородач‑кормщик. – Однако я вам вот что скажу: турецкие корабли хоть и большие, а никуда не годные… Конечно, есть у них и хорошие, быстроходные суда… венецианской постройки!
– А я слыхал – мавры строят очень неплохие фелюки…
– Вот именно, что фелюки… Нет, из военных судов наши дромоны пока еще никто в мире не превзошел! И по скорости, и по маневренности, и по боевой мощи… Да и по красоте, пожалуй…
– Ну, красота для военных судов – не главное.
– Ой, уважаемый, не скажи! Красивый добрый корабль – он впечатление производит иное, чем какая‑нибудь полузатопленная развалюха…
В два часа дня на площади Афродиты. Тот еще квартал – лупанарии и прочие веселые заведения. Гнездо порока. Однако молодец Зевка – с умом место выбрано, уж в этом‑то квартале никого не удивит человек, скрывающий свое лицо и звание. Там таких – пруд пруди.
Дождавшись своей очереди, Алексей подстриг усы и бородку, после чего, прикупив по пути широкополую – от солнца – шляпу, натянул ее на глаза и через двадцать минут уже стоял у старой статуи Афродиты, не особо реагируя на откровенные предложения снующих вокруг девиц.
Зевка не заставил долго ждать, явился почти сразу, и как только успел? Покружил вокруг, приподнял шляпу… кивнул… И спокойно зашагал прочь. Протопроедр немного постоял, а потом – словно бы что‑то вспомнив – устремился вслед за агентом. Шли недолго – свернули в какую‑то щель меж домами, еще немного прошли, оказавшись среди каких‑то заросших кустарником и чертополохом развалин. Впрочем, ворота, перед которыми остановился Зевгарий, заслуживали самых хвалебных отзывов – крепкие, обитые железом – из пушки стреляй – не прошибешь! Да и каменная ограда вполне соответствующая.
Оглядевшись по сторонам, агент постучал в ворота… тут же и распахнувшиеся…
– Идем, господин!
Алексей не заставил себя долго упрашивать, оказавшись в чисто выметенном дворе перед уютным двухэтажным особнячком, окруженным чистыми и ухоженными хозяйственными постройками – амбаром, птичником, кухней…
– Здесь живет старый Никифор Нимес, староста амастридских нищих.
Протопроедр лишь усмехнулся – можно было бы и не пояснять, ему ли не знать, кто такой Никифор Нимес! Говоря откровенно, хмырь еще тот, бывший разбойник и пират, после бурной молодости ставший профессиональным нищим. Его, конечно, тоже держали на поводке, получая время от времени информацию, однако Алексей сильно подозревал, что хитрый старик сообщает им далеко не все. Ладно, посмотрим, что на этот раз скажет?
– Входите, господин протопроедр! – распахнув дверь, во двор вышел благообразный седой старичок в новой, но без особых излишеств, тунике.
Алексей только хмыкнул – надо же, узнал. Впрочем, профессиональные нищие всегда отличались недюжинной наблюдательностью.
– Проходите в дом, я прослежу, чтобы закрыли ворота… Маврикий проводит вас.
Маврикий – так звали слугу Никифора, старого сморщенного негра с хитрыми бегающими глазами.
Маврикий улыбнулся, показав ослепительно белые зубы:
– Прошу, проходите, господин…
Да, следует сказать. что Зевка уже испарился, пожелав протопроедру удачи.
В небольшой, с колоннами, зале и расположились, усевшись за овальный резной стол. Судя по обстановке – колонны из красного дерева, мраморные статуи, иконостас в золотом окладе – староста амастридских нищих жил на широкую ногу, что Алексея давно уже не шокировало, ведь нищий – это была профессия, не менее уважаемая, чем, скажем, учитель.
– Ты знаешь, зачем я пришел, Никифор? – не тратя времени на долгие предисловья, негромко спросил гость.
– Не далее как вчера вечером я видел Романа Родинку, – быстро ответил Никифор. – Того самого, которого якобы убили ваши люди. А вот он, Родинка – жив, здоров и весел!
– А это не мог быть его брат‑близнец?
– Близнец?! У Родинки? – нищий удивленно похлопал глазами. – Признаться, я о таком не слышал.
– Ну, а все‑таки? Если подумать?
– Если подумать, все может быть. Родинка весьма хитер и осторожен. Брат‑близнец… – Никифор с сомнением покачал головой. – Нет, что‑то я о таком не слышал.
– Родинка – одиночка, – осторожно заметил протопроедр. – И никто о нем ничего толком не знает. Даже о его шайке!
– А у него нет шайки, – подзывая слугу, словно бы между прочим заметил старик. – Да‑да – нет! И не было никогда. Ты правильно сказал, Алексий, Родинка – одиночка. И никогда никому не доверял, впрочем, правильно делал.
Никифор почмокал губами, наблюдая, как темнокожий слуга ставит на стол высокий серебряный кувшин и дорогие бокалы тонкого цветного стекла:
– Выпьем… Зевгарий, значит, твой человек… я знал, знал… и он знал, что я знаю. Но мы ведь друг другу не мешали, верно?
Алексей молча кивнул.
– А теперь мне понадобилась твоя помощь, уважаемый господин, – старик поставил опустевший бокал на стол и откашлялся. – Стефан Кривой Нос метит на мое место… ты, наверное, слышал?
– Слышал, – не стал отнекиваться гость.
– Нехороший человек этот Стефан, очень и очень нехороший. Злодей, льет людскую кровушку, словно горький пьяница – вино себе в глотку. И людишки его – такие же.
– Не думаю, чтоб Кривой Нос хотел занять твое место…
– Да он и не хочет! Это ж надо уметь – всех расставить по местам, договориться с кем надо, поддерживать порядок, улаживать ссоры… А Кривой Нос – туп как дерево! Он хочет только денег. Ничего не делать – и получать мзду. Просто так!
– Такое только чиновникам под силу, – усмехнулся гость. – Понятно… Значит, Кривой Нос заставляет тебя платить…
Старик ухмыльнулся:
– Пытается заставить. Не очень‑то я ему поддаюсь. Но – сила у него есть. И еще – тупость. Такой может натворить дел.
– Хорошо! – Алексей понятливо кивнул. – Твои люди могут свидетельствовать против него?
– О, конечно! И не только мои.
– В таком случае – где нам его достать?
– По пятницам он обычно бывает в церкви Апостолов. Молится, лиходей… Или делает вид, что молится.
Протопроедр улыбнулся:
– Уверяю тебя, он больше не будет оскорблять своим мерзким видом храм. Мое слово!
– Роман Родинка сегодня вечером будет в харчевне «Под липами». Он встречается там… Могу я пока не говорить – с кем? Все равно мой… гм… этот человек не придет на встречу.
– Не хочешь, не говори, – Алексей пожал плечами. – Родинка точно там будет?
– Да. И придет один. Ты тоже не бери много людей – место тихое, они будут слишком заметны.
При этих словах протопроедр спрятал улыбку. Ну еще бы! Брать с собой лишних людей вообще было сейчас не в его интересах, и не в интересах сыскного ведомства – ведь об убийстве Родинки уже давно доложили, и даже получили одобрение императора, которое, вполне возможно, вскоре прольется в виде серебряного дождя на многих, причастных к операции сотрудников. Зачем же им мешать? Да и базилевс страшен в гневе… особенно когда считает, что его обманывают. Так что нужно взять с собой… нет, не просто самых верных, а тех, кто знает… Луку и Леонтия… И все! Что потом делать с пойманным Родинкой… или его близнецом – будет видно. Рассуждая цинично – лучше его вообще устранить, да так, чтобы никто никогда не нашел тела. Впрочем, лицо можно до неузнаваемости изуродовать, и подкинуть убитого в трупную яму – как очередной бесхозный труп. Там видно будет… Живой Родинка уж точно никому не нужен… если только не расспросить его насчет той денежки, акче… Расскажет что – тогда можно будет и подумать о его дальнейшей судьбе. Ну а ежели не расскажет – держать его долго опасно. Да, надо еще подумать – где держать‑то?! Так, чтоб никто ничего…
Гм‑гм… ладно… значит – вечером!

* * *

Родинку Алексей узнал сразу. Бандит явился в харчевню, не особенно и скрываясь. Черная, клином, бородка, только вот родинки на правой щеке – не было! Хотя… Долго ли ее присыпать какой‑нибудь там пудрой? Или – замазать египетской мазью… И все равно – заметно, если хорошо присмотреться – заметно. Вон она блестит – мазь, да… похоже, это и в самом деле Роман Родинка. Или его брат‑близнец… Братоубийца – кто бы он ни был. Протопроедру уже доложили – в бегущем со всех ног человеке, бросившему в придорожную канаву ненужный уже арбалет, прохожие опознали по приметам самого Родинку. Как та унтер‑офицерская вдова, что сама себя высекла…
Брат‑близнец – в этом нет никаких сомнений! Вот, в чем секрет такой неуловимости… то есть уже бывшей неуловимости.
Алексей сидел в самом углу харчевни, весело болтая с завсегдатаями. Пил вино, время от времени искоса посматривая на бандита. Снаружи уже темнело, и многие посетители расходились – узкие улочки города после наступления темноты становились опасны, очень опасны… Даже для такого ухаря, как Роман Родинка… который, казалось, вовсе не собирался уходить, а словно бы кого‑то ждал… Кого‑то или чего‑то. Может быть, и впрямь – темноты? Когда народу в харчевне уже почти совсем не осталось, Алексей расплатился с хозяином и вышел… Остановился, прижавшись к ограде – уже давно сделалось темно, хоть глаз коли, и вряд ли бы его сейчас здесь хоть кто‑нибудь заметил…
– Будем брать сразу, как выйдет?
Ха! Ну, вот, пожалуйста – Леонтий. Или – Лука.
Протопроедр усмехнулся:
– Думаю – да. В этой тьме нам совершенно незачем рисковать.
– Тьма? – удивленно переспросил помощник.
Да Алексей и сам заметил, что, как только над крышами взошла полнощекая нахально сверкающая луна – о темноте можно было забыть. Как и об этом убежище… хотя один человек еще мог спрятаться за кустами.
– Лука, Леонтий, встаньте на разных концах, – быстро распорядился сыщик. – Я же встречу его здесь… Пойду сзади – ну а вы там уж не теряйтесь.
– Да уж как‑нибудь, – хохотнули оба – и тут же две быстрые тени метнулись по разные стороны улочки, затаились на углах – никак их не минуешь.
Алексей посмотрел на небо – ну не вовремя эта чертова луна, не вовремя… хотя, с другой стороны, если Родинка просидит в харчевне еще с полчаса, луна как раз спрячется за выступом крыши. И тогда, в тени… Впрочем, совершенно не ясно, кому тогда будет легче – сыщикам или бандиту?
Харчевня не закрывалась долго, хотя давно должна бы была, по всем правилам, однако, хозяин, как видно, давал на лапу чиновникам – и спокойно работал всю ночь. Или – полночи. Нет! Вот метнулось в открытых дверях дрожащее пламя светильника…
– Да‑да, мы уже закрываемся, уважаемый господин.
Голос хозяина‑армянина.
– Что ж, спасибо за вино и пищу….
Вот он, Родинка! Вышел, запахнув плащ. Прошел шагов пять в сторону затаившегося протопроедра. Остановился… Что‑то заподозрил? Почувствовал? Нет, оглянулся на харчевню… Хозяин как раз закрыл дверь, и падавший на улицу тонкий лучик света угас. И яркая луна наконец зашла за выступ, погрузив узкую улочку в непроглядную ночную тень.
Алексей настороженно затаил дыхание и явственно услышал шаги… Бандит! Куда же он идет? Налево или направо… А вообще – никуда! Шаги тут же стихли и что‑то тяжелое вдруг со звоном упало наземь. Кинжал? Нет… скорее уж – связка ключей. Интересно…
Покинув свое убежище, протопроедр на цыпочках подобрался ближе… Видно ничего не было, но чувствовалось, угадывалось, что бандит находился сейчас совсем рядом с харчевней, как раз напротив пекарни. Да‑да – у самой двери. И слышно было как возился с замком!
Как такое может быть? Сам знаменитый вор Роман Родинка решил обворовать пекарню? И что он там хочет украсть – пару черствых булок или чан с тестом? А может, он просто желает там спрятаться, переждать ночь? В таком случае – пожалуйста, никакого другого выхода из пекарни, кроме этой двери, нет. Так что бандюга сам себя загоняет в ловушку, остается только лишь его взять… Взять. А если все ж таки из пекарни есть еще один выход? Тогда Родинка спокойно уйдет. Нет! Нельзя рисковать. Надо брать! Вот сейчас, тут же!
Прыжком преодолев несколько шагов, отделявших его от бандита, Алексей с ходу ударил Родинку ребром ладони по шее… ударил бы… но в темноте промахнулся, а может быть, сам Родинка внезапно выпрямился, что‑то почуяв, – и удар пришелся ему по спине… Сильный, между прочим, удар… Бандит захрипел, бросился было бежать, но тут же остановился… Алексей резко присел, уловив пронесшийся над головою клинок. Ах, ты так?
С усмешкой протопроедр вытащил из‑за пояса кинжал… Потом, подумав, убрал обратно в ножны – все же хотелось бы вдумчиво допросить этого типа. Все ж хотелось бы… Да и некуда ему деться – слева и справа – свои! Лука и Леонтий.
Вот снова удар… Алексей тяжело повалился наземь, застонал как можно громче, хотя вовсе и не был ранен. А пусть вражина полагает, что ранен. Ведь обязательно решит добить… Сейчас подойдет… ну, вот‑вот… давай же! Сыщик замер в ожидании, словно скрученная пружина… ну… иди!
А вот – ничего подобного. Бандит не подошел! Но слышно было, как тихонько скрипнула дверь.
Ну точно – решил скрыться в пекарне! А значит – там есть выход. Видать, Родинка все ж таки почуял слежку и решил уйти наверняка, как обычно, оставив всех с носом… Может уйти! Может!
Однако врешь – не уйдешь!
Вскочив на ноги, Алексей рванулся к пекарне, в любую секунду рискуя нарваться на нож… однако делать было нечего – сейчас так нужна была решительность и быстрота. Вот она, дверь… вот опущенный засов… замок… ручка…
Рвануть на себя… И сразу – резко – присесть… Ага! Снова над головой просвистело лезвие. А ведь попал бы… А так…
Вытянув руку вперед, протопроедр с силой дернул бандита за ногу… услышав, как тот, не удержавшись, повалился спиною в пекарню… Звякнув, упал на пол кинжал… или нож, что там у него было… Ага!
Словно почуявший близкую добычу тигр, молодой человек бросился на врага, хватая за горло… Родинка захрипел… Ага! То‑то!
– Пусти… пусти…
– Ты – Роман Родинка? А ну, признавайся! Говори же – задушу!!!
И столько было в этом шепоте ярости, злобы и гнева, что даже неуловимый бандит, похоже, струхнул.
– Да, я – Родинка. Не убивай! Пусти же…
– Вставай… – протопроедр рывком поставил Родинку на ноги, да тот и не сопротивлялся, а лишь, тяжело дыша, стонал…
– Бедная моя голова…
– Расшиб, что ли?
– Расшиб… Не расшибешь тут. Ой, больно… Да не ломайте так руки, мой господин, клянусь, я не сделаю вам ничего плохого… просто не смогу… Ой, как же болит голова…
Бандит снова застонал и вдруг начал заваливаться… Да что хоть с ним? Сотрясение? Возможно… вполне…
Алексей наклонился к вражине… а тот, вдруг изогнувшись, ударил его обеими ногами в грудь, выталкивая с порога на улицу… Упав, протопроедр вскочил сразу, но…
Но ведущая в пекарню дверь уже оказалась закрытой. Точно – есть там другой выход! Терять времени было нельзя, и молодой человек с разбега ударил плечом. Дверь неожиданно поддалась, заскрипела… Еще удар! Еще…
Вышиб!!!
Протопроедр влетел в пекарню, едва не расшибив голову об печь… Ударился сильно, потеряв на какой‑то миг сознание, а когда очнулся, перед глазами плясали зеленые искры… И дверь, входная дверь оказалась закрытой! Закрытой снаружи на замок!
А в пекарне, похоже, никого не было. Точно, не было – ни шороха, ни звука… Да уж, если б бандит оставался в пекарне, сыщику мало б не показалось. Убил бы! Наверняка убил… Значит, выскользнул через потайной выход. Ну пекарь! Ладно, с пекарем можно разобраться потом…
Помотав головой, Алексей осмотрелся… да‑да, именно осмотрелся, уже можно было это сделать, ибо сквозь узенькие вентиляционные окна в пекарню проникал утренний свет… Да‑а… вот и утро. Сейчас явятся пекари, выпустят… Однако где же, черт побери, Леонтий с Лукою? Эти‑то чего ждут – приказа? Да нет, уж сообразили бы… Странно. А как вкусно здесь пахнет! Какими‑то сладкими хлебцами… нет, пряниками… да вот же они, в лотках, только протянуть руку!
Алексей взял один, надкусил… черствый… А хозяин пекарни, кажется, говорил, что пряники здесь не пекут… Пряники… Не те ли самые, с именем Мехмед Фатих?! Вроде бы есть какая‑то надпись… жаль, все равно темновато еще, не разглядеть… ничего…
Кто‑то протяжно крикнул снаружи… Потом еще… И вот уже закричали со всех сторон, завыли… Алексей вздрогнул и вот тут вдруг по‑настоящему испугался. Он хорошо знал эти крики… Узнал и теперь… Да, конечно, их здесь не могло быть… но ведь вот – были. Еще бы не узнать…
Утренний крик…

Глава 3
Лето 1454 г.
Константинополь – Стамбул
Чалма или тиара?

Istanbul was Konstantinopolis
Istanbul was Konstantinopolis
Istanbul…
Известный джазовый стандарт

…муэдзина.
Алла‑а‑а‑а бисмилала‑а‑а‑….
Созывали правоверных на молитву!
В христианском городе! Неужели такое возможно?
Алексей приоткрыл дверь – поддалась! – осторожно высунулся наружу. И перед самой пекарней увидал турка! Да‑да, именно турка… ну, если и не турка, то мусульманина – сняв обувь, он распростерся ниц на молитвенном коврике, видать, не успел добежать до мечети.
А вон, на углу – еще один молящийся… и еще…
Господи, да что же это такое творится‑то? Протопроедр обхватил голову руками и усмехнулся – кажется, он уже догадывался – что.
Дождавшись конца намаза, Алексей выскользнул на улицу и быстро зашагал в сторону Амастридской площади, зашагал по привычке – к дому. На ходу оглянулся… и вздрогнул – у Святой Софии – бывшей Святой Софии, а ныне – мечети Айя‑Софийе – баллистическими ракетами взметнулись ввысь минареты! Алла бисмилла…. А вон еще минарет… и вон…
Все ясно… Он в том… турецком мире. В котором войска султана захватили Константинополь, превратив его в Стамбул – Истанбул, в котором повелитель османов получил почетное прозвище – «Завоеватель» – Фатих, в котором… в котором у него, Алексея, погибли жена и сын… Погибли… Зверски убиты янычарами – так вернее сказать! О горе, горе!
Много, много домов еще лежали в развалинах, но много и строилось, и людская толпа на площади Амастрид была все той же – крича, пробегали мальчишки‑водоносы, уличные торговцы предлагали лепешки и жареную на вертеле рыбу, все так же просили милостыню нищие… у мечетей… И на папертях церквей – многие христианские храмы сохранились, и в них шли службы.
Только везде – везде! – нагло прохаживались турецкие стражники в чалмах и высоких шапках. А на выставленных – вместо поверженных статуй – копьях красовались человеческие головы, окруженные целыми тучами жирных блестяще‑зеленоватых мух. Мухи жужжали, и мертвые головы, казалось, подмигивали прохожим… Алла бисмилла…
Протопроедр и не заметил, как подошел к своему дому… к тому самому особнячку, недавно пожалованному императором. Дом оказался цел, ничуть не разрушен, только на воротах красовалась изящная арабская надпись – наверное, пожелание милостей Аллаха хозяевам и гостям.
– Пода‑а‑айте, Христа ради, господин, – сидевший прямо на земле нищий жалостливо скривился и протянул руку.
Алексей вытащил из кошеля медяху, бросил, задумался:
– Христа ради? Откуда ты знаешь, что я христианин?
– Это сразу видно, мой господин… Намаз только закончился.
Вот как? Сразу видно? Это было не очень‑то хорошо. Ладно…
– Чей это дом, старик?
– Досточтимого Фируха‑мирзы, господин, начальника морской стражи.
– А раньше? Не знаешь, кому этот дом принадлежал раньше, еще до…
– До прихода турок, ты хотел сказать, господин? – нищий ухмыльнулся. – До прихода турок он принадлежал несчастному базилевсу… это было выморочное имущество, господин.
– А ты откуда так хорошо все знаешь?
– Я много чего знаю… Янычары! – старик дернулся. – Вам бы следовало поспешить, господин!
Поздно!
Трое янычар в длинных – почти до земли – темно‑зеленых кафтанах уже направились в их сторону. У каждого болталась на поясе кривая сабля.
– Кто таков?
– Меня зовут Алексий, я… торговец рыбой.
– Что‑то ты не очень похож на торговца. Скорее – воин? Кто может подтвердить, что ты торговец?
– О, да многие…
– Нас интересуют только османлы! Кто из них?
– Некто Керим‑бей, мой сосед, потом Зафир Учкудук, тоже торговец… – вдохновенно врал протопроедр. – Еще…
– Идем, – прервал один из янычар, вислоусый, голубоглазый. – Покажешь свой дом.
– О, я очень спешу, господа… И забыл вам назвать еще одного свидетеля… очень важного.
– Кого же?
– Покойного базилевса!
– Что?! – янычары дружно схватились за сабли.
– Так показать вам его?
Не дожидаясь ответа, молодой человек запустил руку в кошель и, вытащив горсть серебряных аспр с изображением императора Константина, протянул воинам:
– Вот мой свидетель! Думаю, и вы его хорошо знаете.
– Ох, хитрый кяфир! – забрав деньги, янычары расхохотались.
– Ладно, иди, куда шел, – милостиво разрешил голубоглазый. – Ты здорово повеселил нас, парень. Ишь ты – нашел знакомого!
С улыбкою поклонившись, протопроедр повернулся и с крайне деловым видом зашагал в сторону Месы. Шел и ждал – когда же передумают, окликнут? Прикидывал – куда тогда деться? Лучше всего к каналу, там кусты… потом во‑он в те развалины… ищите… Ну… Нет! Не окликнули. Слава богу! Однако что ж теперь делать?
Останавливаясь в виду церкви Апостолов – похоже, она еще не была превращена в мечеть – Алексей пересчитал оставшуюся наличность – вышло семь аспр и, задумчиво почесав затылок, направился в ближайшую корчму. Немного прийти в себя, посидеть, осмотреться…
В корчме было малолюдно, а за дальним столиком сидели двое в чалмах. Протопроедр состорожничал, вышел, обернулся на минареты Святой Софии… Айя‑Софийе… Да, думать тут нечего – все яснее ясного. Нужно выбираться обратно! Как? Да через ту же пекарню – через нее, кажется, вход. Наверное – и выход тоже. И Роман Родинка этим пользуется! Ага… Значит – это никакой не близнец, это он сам и есть… Только в двух видах – один отсюда, другой – оттуда. И похоже, один одного убил! Зачем? А черт его… Унтер‑офицерская вдова – да уж!
И все же… все же все следует проверить до конца. Время есть… А ближе к вечеру, к ночи – зайти в пекарню. Может, повезет? Может, удастся выйти там… там, в родном и знакомом мире без всяких турок, без минаретов, без мертвых голов на копьях…

Подумав, Алексей вернулся к пекарне, даже зашел, кивая на улыбки подбежавшего хозяина… кстати – того же самого, что и… что и там. Могучего вида атлет… только почему‑то – с пришибленным взглядом. Как его? Андроник Фелос… или Филос, не суть.
– Что угодно уважаемому господину?
А и правда, очень интересно – что же это угодно уважаемому господину? Просто так зашел? Ну нет, такие фразы здесь не поймут – то же еще, турист.
– Видишь ли, любезнейший, в моем доме свадьба через неделю. Хотел узнать, можно ли заказать у вас лепешек?
– О, конечно, конечно, господин!
– Могу я осмотреть пекарню?
Хозяин закланялся:
– Пожалуйста, проходите… Вот печи… вот работники… Быстрей, быстрей, шевелитесь! Да шевелитесь же! – пекарь оглянулся. – Печем пряники для харчевни господина Кубрата‑хаджи, здесь, рядом…
Протопроедр опустил глаза: ага… значит, вместо армянина уже Кубрат‑хаджи…
– Работаете весь день?
– Да, господин. С восхода и почти до заката. Заканчиваем с вечерним намазом.
– Ясно.
Значит, с вечерним намазом… Еще полдня. Сходить к Влахернской гавани, в старый дом? Удостовериться уж окончательно… Тяжело! Не физически – не так далеко тут идти – морально. Вновь представить все… торжествующих турок… отрубленную голову сына…
И все же стоит удостовериться!

Не сказать, чтобы с приходом турок жизнь в городе оскудела, пожалуй, что и нет, наоборот, даже как‑то повеселей стало, пошумней, многолюдней – ну уж конечно – Истанбул – столица могущественной империи. Только вот ни Алексею, ни его семье не было в этой столице места!
По шумной улице Меса молодой человек безо всяких приключений добрался до церкви Апостолов, после чего, вместе с толпой артельщиков – каменщиков или плотников – миновал старую стену Константина и, уже в одиночестве, добрался до церкви Хора. Функционировал ли монастырь? Судя по распахнутым настежь воротам и стоявшим в них хозйственно подбоченившимся турком в зеленой чалме – нет.
– Где же монахи? – Алексей вернулся к паперти, как и всегда, полной нищих.
– Кто погиб год назад, кто ушел, кого убили турки…
– А настоятель?
Нищий поднял глаза:
– Ты знал его, господин? Говорят, он скрылся где‑то в Албании.
В Албании… Ну, хоть кто‑то жив.
Во Влахернской гавани за аспру уговорил рыбака – доплыть до Галаты. В бухте, вдоль всего берега, стояли большие турецкие корабли с зелеными флагами, много было и торговых судов – из Магриба, Леванта, Египта, Сирии… Весь восток! А вот генуэзских галер Джованни Джустиниани, конечно же видно не было – вернулись назад, в Геную… кто смог, кто успел.
– Приплыли, мой господин!
Получив аспру, рыбак тут же отчалил, наотрез отказавшись даже чуть‑чуть подождать. Впрочем, Алексей и не настаивал – кто знает, во сколько могло вылиться здесь это «чуть‑чуть»?
Пройдя знакомой… вот именно – знакомой!.. тропою, протопроедр заглянул в маленький дворик. Рыжая девчонка, смачивая веник в глиняной миске с водой, подметала пыль.
– Анна! – Алексей вспомнил имя. Эту девушку год назад он спас от янычар… или от сипахов. Впрочем, какая разница?
– Господи! – девчонка подняла голову, улыбнулась – узнала. – Живой! Ты‑то хоть здесь откуда?
– Пришел навестить… – молодой человек сглотнул слюну, – могилу сына.
Девушка враз погрустнела:
– Ах да… Подожди, я провожу тебя. Здесь теперь все изменилось.
– Я вижу…
Еще бы – не изменилось, когда – тут же, недалече – переделанная в мечеть церковь стояла без креста, а вместо колокольни торчал худосочный, длинный, как глиста, минарет.
– Мы тайно посещаем могилы, – на ходу поправляя платок, шепотом пояснила Анна. – Ухаживаем за могилами. Мне кажется, турки знают… но не препятствуют.
И только она упомянула о турках, как…
– Салам, красавица!
Вот уж накликала…
Протопроедр оглянулся, увидев, как позади них, быстро нагоняя, шагал турок в пестром тюрбане и длинной тунике с какой‑то дурацкой пелериной и с длинным кинжалом за поясом.
– Это Селим, башибузук, – быстро пояснила девчонка, после чего – уже громко – выкрикнула: – Салам, Селим. Вот, брат из города приехал… Пошли на огород, за латуком.
– А, может – все же на кладбище? – нагнав, башибузук пошел рядом, норовя ухватить девушку за руку. Цокал языком, вращал глазами… Если присмотреться – вполне приятный парень, этакий волоокий смуглявый красавчик с большой золотой серьгой в левом ухе. Интересно. что сталось с той бедняжкой, с которой он эту серьгу снял?
– Брат, говоришь? Что‑то ты мне не рассказывала… – Селим подозрительно осмотрел незнакомца.
– Как же, не рассказывала? Да ты вспомни!
– Да никак!
– Это все потому, что ты, Селим, только себя и слушаешь.
Они говорили по‑гречески, башибузук – так даже очень неплохо, лишь с едва уловимым акцентом. И Аннушке – уж в этих делах Алексей понимал – разговор этот вовсе не был так уж неприятен. Скорее даже наоборот.
– Чего вчера не пришла? – Селим, наконец, ухватил тонкую девичью руку. – Я ждал. До полуночи… может, чуть‑чуть раньше.
– Рыбу чистила… Селим, у тебя вроде бы лодка есть?
– Не «вроде бы», а есть… Уж для тебя‑то, Анна‑ханум, всегда найдется.
Башибузук снова захохотал… смешливый…
– Перевезешь брата на тот берег?
– Брата? Хм… – парень озорно подмигнул. – Ну, если ты очень попросишь…
– Попрошу.
– Тогда – да!
– Тогда иди, – Аннушка резко остановилась. – Готовь лодку.
– Так я…
– Готовь, я говорю! А на огород мы и без тебя сходим.
Селим только головой тряхнул да, воскликнув – «вах!» – повернул обратно. Протопроедор только хмыкнул – гляди‑ка, слушается.
– Вяжется тут ко мне, – смущенно сообщила девушка. – Вообще‑то он добрый парень…
Сколько невинных душ погубил этот «добрый парень»?
– Нет, ты не думай… Он не такой уж плохой.
Плохой, хороший – какая разница? Главное – враг.
– От других меня защищает и вообще… Да ты что молчишь‑то?
Алексей натянул на лицо улыбку – и в самом‑то деле, чего на девчонку взъелся? Жить‑то надо… и – любить. В этом мире – можно и турка… или какого там роду‑племени этот башибузук?:
– Далеко еще?
– Пришли уже… Вон, видишь – кусты?
– Вижу.
– Туда сейчас и свернем.
Сын, Сенька – точнее, то, что от него осталось, был похоронен в общей могиле – Алексей сам закапывал… сам… Что же касается Ксанфии, то ее судьба была еще ужасней… Здесь – была… Но, не там!
Господи! Скорей бы вырваться отсюда, Господи!!!
Молодой человек размашисто перекрестился.
– Вот‑вот, – одобрительно кивнула Аннушка. – Помолись, помолись…
Алексей прикрыл лицо руками… Сенька, Сенька… Ксанфия… Никого‑то в этом мире у него нет! Все, всех отняли проклятые турки… как у многих… А многие, похоже, и при турках устроились вполне даже ничего. Живут себе! С другой стороны, что же им – в тартарары провалиться? Вот хоть той же Аннушке…
– Селим тебе нравится?
Девчонка вспыхнула, отвернулась…
– По‑моему, веселый парень, – улыбнулся протопроедр.
И Аннушка тут же повернулась, тоже с улыбкою:
– Да, веселый. Монисто мне подарил, я по праздникам одеваю… Ты не думай, мы с ним даже не целовались… Ну, может, один разок…
Алексей не выдержал, рассмеялся.
– Ты прости, что я про лодку спросила, – качнула головой девушка. – Просто ляпнула, что на ум пришлою. Может, ты здесь хотел остаться? – В глазах ее вдруг на миг, на секунду, вспыхнула тревога.
– Да нет, – поспешно успокоил молодой человек. – Навестил могилку… а больше – что мне тут делать? Разве что к этой ведьме зайти… Как ее… Гаркатида?
– Сгинула бабка Гаркатида, – Анна вздохнула. – Язык длинный – вот схватили ее турки. Говорят, сам султан заинтересовался провидицей…. А уж султанских милостей старой колдунье ждать нечего – такое говорит иногда, уши вянут!
– Сгинула, значит, старушка… жаль.
– Ничего, нам бы до столька лет дожить!
– Это уж точно!
И тут – облом! Старая колдунья, наверное, могла бы помочь, могла бы… Да вот только где ее теперь сыщешь? В султанском дворце? Или, может быть, уже на погосте?
Забежав в свою хижину, Аннушка вынесла крынку козьего молока и лепешки – покормить гостя. Чтобы не обидеть невзначай девушку, протопроедр не стал отказываться, хотя козье молоко терпеть не мог, тем более – топленое. Выпил, вытер ладонью губы, поблагодарил:
– Хорошее у тебя молоко, вкусное!
– Это коза у нас хорошая.
Пока Анна бегала относить кувшин в хижину, Алексея едва не вырвало – ну и гадость эта ваша залив… это ваше молоко козье! Тьфу!

Башибузук Селим терпеливо дожидался у причала, сидя на мостках, близ привязанной лодки – узенькой, изящной, совсем не похожей на рыбачью. Кроме двух пар весел имелась и съемная мачта и парус…
– Под парусом и пойдем, – послюнявив палец, Селим попробовал ветер.
– Так ведь с той стороны и дует, – с усмешкой заметила девушка.
Усмешку ее башибузук игнорировал, лишь махнул рукой да неожиданно подмигнул пассажиру:
– Эх, женщины… Тебя как зовут… брат?
– Алексий.
– Помоги‑ка, Алексий…
Вместе они поставили мачту и, на веслах отойдя от мостков, подняли косой парус, называемый иными – арабским, а другими – латинским. Ух, как зашумел в снастях ветер! Порыв ветра ударил прямо в бок, едва не перевернув суденышко… впрочем, башибузук ловко выровнял лодку, направляя ее… куда‑то совсем в другую сторону. Хотя… понятно – ветер встречный, так нужно идти зигзагами – галсами. А, похоже, он неплохой моряк, этот башибузук… Башибузуки – так называли вспомогательные отряды султана, набранные из разного сброда, того самого, что через какое‑то количество лет назовут «пушечным мясом». Кондотьеры, мать их… Вот, как и этот… Ух!
На миг показалось – лодку вот‑вот захлестнет огромная зеленовато‑голубая волна… нет, выплыли!
– Хэй‑гей, Аннушка! – бесстрашно выпрямившись на корме, громко закричал Селим. – Что тебе привезти?
И снова лодку тряхнуло, да так, что бесшабашный башибузук едва не улетел в море!
– Ну, что ты кричишь? – заволновался протопроедр, не очень‑то жаловавший морские просторы. – Лучше управляй парусом… Смотри, вон какие волны! Да и не услышит она тебя – ветер!
– Услышит – не услышит, какая разница? – захохотал Селим – ох, и любил же поржать этот парень! – Главное – я ее спросил. А то потом начнет – мол, привез неведомо что, я, мол, такого и не просила… Вот монисто недавно привез… красивое. Так ведь едва не выкинула! Потом, конечно, смилостивилась, слава Аллаху… Слышь, ты ее и вправду брат, да?
– Двоюродный.
– А, кузен, значит…
Ого – какие слова башибузук знает!
– Что удивляешься? – перекрикивая ветер, снова захохотал Селим. – Я на многих языках говорить могу, а все потому, что родился в Измире… Смирне… А там, в порту, кого только нету.
– Хороший город Измир?
– Замечательный! Только для меня теперь Истанбул – самый лучший.
Протопроедр не спросил – почему. Догадался.
– Жаль, ты не единственный мужчина в роду Аннушки, – снова закричал башибузук. – Есть еще старый – совсем старый – дедушка. Ему и платить калым! Ты как думаешь – возьмет много?
– Это уж как ты с Аннушкой договоришься! – ухмыляясь, откликнулся Алексей.
– Договорюсь! – Селим задорно тряхнул головой. – А как же!
Ох, как кидало лодку! Да и ветер усилился, а ведь только что был полный штиль. Ну, так ведь случается – тихо‑тихо и вдруг ка‑ак налетит шквал… а потом – минут через пять – снова тишь да гладь, да Божья благодать. Бывает. Вот, как сейчас… только вот до благодати, похоже, еще долго было…
Даже при таком ветре суденышко шло ходко, по всему чувствовалось, что парус находится в умелых руках, да и противоположный берег с раскинувшимся великим городом быстро приближался. Уже хорошо был виден Акрополь, колонна Клавдия Готского, Святая Софья… минареты… Вот уж чего век бы не видеть!
Галата – бывшая колония Генуи – осталась далеко позади, лишь возвышалась над волнами знаменитая башня, с которой, говорят, хорошо виден весь город. Да, наверное, виден… скорее всего…
Лодку вдруг снова сильно тряхнуло, и мачту с парусом едва не положило на воду. Отплевываясь от воды, Алексей схватился за борт… и вдруг услыхал крики.
Показалось?
Да вроде бы нет…
Протопроедр повернул голову… увидев среди волн отчаянно бившего руками‑ногами парня… Голова его то скрывалась под набегавшей волною, то вновь появлялась…
Черт! Далековато до него… Не доплыть – сам утонешь. Если только развернуть лодку…
– Помогите!!! По…
Этак скоро и не понадобится никакая помощь!
– Селим! Там тонут! – приподнявшись, закричал протопроедр, показывая на несчастного пловца рукою.
Башибузук увидел, кивнул, улыбнулся:
– Держись! Сейчас мы его достанем.
У‑у‑ух!!!
Вот это разворот! Словно катер! А волнища‑то… тьфу, тьфу… едва ведь не захлебнулись. Черт! И ветер еще… сейчас совсем повалит… А пловец? Что‑то его не видно?
– Он там, там! – показал Селим.
Ясно. Нырять Алексею. А кому же еще‑то, он ведь не может управлять парусом? Ладно…
Размашисто перекрестясь, молодой человек скинул сапоги и пояс с кинжалом, набрал в грудь побольше воздуха и нырнул в бушующие волны… туда, где снова на какой‑то миг мелькнула голова тонущего парня. Впрочем, очень может быть, что это была девчонка…
Ух… Вот так компот! Ни черта не поймешь – где небо, где море… Ага, вон там, кажется, лодка… Ну да, вон, Селим машет веревкою… Значит, надо плыть в противоп… Нет, не плыть – похоже, нырять уже пора, нырять!
Молодой человек так и сделал, мысленно благодаря родную супругу – научила‑таки хорошо плавать, постаралась, выбила с детства сидевший в подкорке страх…
Плотная мутно‑зеленая пелена обхватила ныряльщика со всех сторон, плотная, непроницаемая для взгляда… И что тут искать? А вот… вот…
Нет – коряга!
Вынырнув, Алексей немного отдышался… если это можно было сейчас так назвать… и снова, снова ушел в глубину…
Ну где, где же он, где же?
Ага! Вот! Прямо под ныряльщиком мелькнула чья‑то мутная тень… Вниз, вниз… Ага! Есть!
Почувствовав, что ухватил кого‑то за волосы, молодой человек поплыл к поверхности… Не такое уж и простое дело, один‑то попробуй, в этакую непогодь, вынырни, а тут…
Черт! Уже невозможно дышать. А в висках словно колотятся звонкие молоточки – тук‑тук, тук‑тук… Боже… Нет, не бросать, не отпускать… раз уж ухватил… Ну, еще, еще…
Ух! Наконец‑то!
Алексей вынырнул… и в ужасе закрыл глаза – прямо на него катила огромная – казалось, с двухэтажный дом – волнища!
А вот и лодка!
– Ныряй! Ныряй! – размахивая веревкой, кричал Селим.
Нырять? Обратно? Ну а что еще сейчас делать‑то?
Нырнул – куда деваться? Лишь бы не вытащить потом труп… Да и самому бы вылезти… вылезти…
Глубина тащила властно, словно ухватил за ногу какой‑то древний водяной бог… Нептун или кто там еще..
Врешь! Не утащишь!
Наверх…. Теперь снова – наверх… Что это здесь? Веревка? Господи…
Селим затащил из в лодку обоих – спасателя и утопленника. И – о чудо! – едва Алексей перевалил через борт, как в небе проглянуло солнце! Сразу стало тепло, покойно и – как‑то вдруг незаметно утих ветер, да и волны… это были уже не волны, так, зыбь…
Мальчишка! Это оказался мальчишка. Лет тринадцати, может, чуть меньше. Светловолосый, с коричневой загорелой кожей…
Схватить. Перевернуть. Положить на колено. Надавить… раз‑два… Ага, полилась, полилась водичка! Изрядно же ты нахлебался, парень…
– М‑м‑м…
Ага! Есть! Дернулся, застонал – значит, жив, жив… А ну‑ка еще!
– М‑м‑м… больно…
Больно ему! Скажи спасибо, что живой! Что лежишь сейчас здесь, в надежной и быстрой лодке…
– Как он?
– Да вроде жив… Селим! Спасибо, что вытащил.
– Благодари Аллаха!
– Там, на берегу… Не нашего ли утопленника ищут?
На берегу, на золотистом песке пляжа, действительно суетились, бегали. Впрочем, скорее всего, это рыбаки искали свои унесенные внезапно налетевшим шквалом сети.
А несостоявшийся утопленник тем временем уже совсем пришел в себя. Тяжело дыша, отфыркивался, сплевывал за борт воду.
Господи… А на шее‑то – крестик! И, похоже, что золотой… И цепочка… Да уж, не из дешевых.
– Как ты?
– Благодарю вас…
– Тебе ж сказали, кого благодарить… Кстати, это не тебя там ищут?
– На берегу? Нет. Я не отпрашивался… Самовольно… – Парнишка понурил голову и зябко повел плечами. – Ох, и задаст же мне батюшка…
Алексей усмехнулся:
– Если узнает.
– Узнает, – снова вздохнул мальчишка. – Мой батюшка всегда все знает.
– Кто ж он такой, твой всемогущий отец?
Парнишка приосанился, произнес с гордостью, уместной более во дворце, нежели в какой‑то там лодке:
– Мой отец – дука Лука Нотара. Любимец и доверенное лицо самого…

Глава 4
Лето 1454 г.
Константинополь – Стамбул
Сволочи одни кругом!

Все мы умрем, человеки, и нету такого, кто жребий
Знает свой смертный и то, будет ли завтра он жив.
Паллад

…повелителя правоверных и православных, его величества султана!
Ах, вот как – его величества султана! Что ж, чего иного ждать от предателя Нотары? А ведь прикидывался честным и благородным… правда, своей ненависти к католиком не скрывал, говорил откровенно – лучше турецкая чалма, чем тиара! Судя по всему – не прогадал, ишь ты – «любимец и доверенное лицо». Пожалуй, от такого нужно держаться подальше – вполне может узнать. Конечно, накоротке дука и протопроедр знакомы не были, но сталкивались, сталкивались, вот уже на протяжении трех последних лет. Мог, мог узнать… И выдать!
А слуги уже вовсю растирали спасенного, натягивали тунику, надевали сандалии…
Услышав позади скрип уключин, Алексей обернулся:
– Селим, ты куда?
– Во Влахернскую гавань. Там, рядом, дешевые бусы. И красивые. Куплю.
Отправиться с ним? Эх, поздно…
– Удачи тебе, Селим.
– И тебя да не оставит Аллах своими милостями. Еще увидимся!
Пожалуй – да. Впрочем, очень может быть, что и нет. Хм… интересно, почему башибузук, услыхав имя Нотары, столь быстро свалил? Этот‑то чего испугался? Ведь, кажется, мог бы претендовать на награду, однако предпочел скромность. И, верно, не зря! Эх, расспросить бы… Сам‑то Алексей, естественно, не знал всех местных раскладов.
– Как твое имя, господин? – мальчишка, наконец, полностью пришел в себя, подбежал, схватил за руку. – Мой отец сделает для тебя все!
Вот уж не надо!
– Меня зовут Алек… Александр из Эпира.
– Так ты чужеземец? Можешь остановиться у нас!
Ага, еще чего не хватало! Чтобы потом почувствовать на своей шее остроту янычарской сабли? Впрочем, мальчишка, наверное, мог еще пригодиться…
– Я сейчас спешу… Если хочешь, давай встретимся с тобою завтра. Скажем, сразу после обедни у церкви Апостолов.
– У церкви Апостолов? – отрок похлопал глазами. – Хорошо. Я обязательно приду, господин Александр.
– Только приходи один, незачем зря тревожить своего батюшку, верно, у него и так много дел.
– Отец меня очень любит и…
– Как твое имя, парень?
– Мануил.
Слегка поклонившись, Алексей повернулся и быстро зашагал в сторону старого греческого квартала. Пройдя шагов десять, обернулся, помахал рукой:
– Будь счастлив, Мануил!
– Но… Я хотел бы отблагодарить и…
– Отблагодаришь, когда попрошу!
Все‑таки хорошо иметь обязанных тебе людей, даже вот таких, как этот парнишка. Парнишка не простой – сын самого Нотары! Бывшего дуки Нотары, предателя Нотары… Гм… А ведь Ксанфия говорила, что этот вот мальчик спас Арсения! Да… именно так она и выразилась, правда, сам Алексей не стал тогда вникать в подробности, некогда было, оставил разговор с сыном на потом… Ну да – «младший сын дуки». Вот он и есть! Ха! Интересно получилось, что же – Алексей просто‑напросто расплатился за спасение собственного ребенка? Расплатился, конечно, некрасивое слово – но ведь именно так, по сути, и выходило.

Пройдя греческий квартал, протопроедр вышел к широкой площади Тавра – ноги сами несли его к Амастридам, к пекарне – ведь именно там находился вход… и, стало быть – выход. Уйти бы! Господи, поскорее уйти!
На площади, как и в старые добрые времена, по‑прежнему бился людскими волнами рынок, даже покупателей и продавцов, похоже, стало больше. И все кричали, ругались, хохотали, азартно торгуясь и расхваливая свой – часто не очень‑то и хороший, да что там говорить – иногда и совсем поганый – товар.
– Вода, вода с горных ручьев, сладкая и холодная, покупайте воду, господа!
– Рыба, жареная рыба! Ах, тает во рту!
– Рахат‑лукум. Сладости, рахат‑лукум…
– Мыло, разноцветное, с приятным запахом… Эй, ханум, не проходи мимо! Ты только понюхай… Ну? Да, мылится, мылится, и дает такую пену, клянусь бородою пророка и посохом архангела Михаила… Ну, куда ж ты, ханум? Эх… Мыло! Мыло! Не проходите мимо!
Алексей аж вздрогнул, услышав знакомый голос. Хотя… почему бы тут и не быть Зевке? Почему б не заниматься своим привычным делом – объегоривать доверчивых покупателей и, при удобном случае, незаметно опустошать содержимое их кошельков? А кто уж тут у власти – турки, не турки – какая разница?
Обойдя парня сзади, протопроедр подождал, пока тот всучит какой‑то служанке пару склизких подозрительного вида брусков, и негромко сказал:
– Говорят, вышел новый указ султана – всех мошенников и мелких воришек сажать в чан с дерьмом.
– В чан? Воришек? – Зевка живо обернулся. – А что же с крупными ворюгами делать?
– А крупным – рубить головы. Прямо там, где попадутся.
– Что, в самом деле вышел такой указ? Ой… господин!!!
Узнал. Узнал‑таки… Ну еще бы!
– Господин… Это вы?
– Нет, это моя тень, – Алексей почти не соврал. – Надеюсь, ты еще не принял ислам?
– О нет, господин. Это не так‑то просто.
– Тогда поговорим… Лучше – без лишних ушей.
– Понял вас, господин… – Зевка огляделся по сторонам и быстро покидал свой товарец в заплечный мешок. – Есть одна корчма рядом. Стражники туда редко заглядывают, хотя… хм…
– Ты хотел сказать – хозяин доносит обо всем туркам? – язвительно усмехнулся протопроедр.
– Ну, в общем, да… Но там всегда много народу, так что…
– А ты сам‑то, часом, никому не докладываешь?
Парень испуганно – и, кажется, искренне – перекрестился:
– Что ты, что ты, мой господин! Я теперь сам по себе… Рад! Очень рад, что ты не погиб, вернулся!
– Ну надо же, – Алексей ухмыльнулся и, похлопав парня по плечу, бросил: – Идем.
Корчма располагалась тут же, на углу, и представляла собою гибрид постоялого двора, кабака и вокзала в каком‑нибудь крупном железнодорожном узле. Обширное полуподвальное помещение, освещаемое в значительной мере светильниками, нежели светом дня, было полностью заставлено столами, скамейками, лавками, за которыми, на которых и под которыми пили, ели, спали, валялись – причем все это в сопровождении непрекращающегося ни на секунду гула, от которого у непривыкшего человека тут же заболела бы голова.
Впрочем, Зевка ориентировался в здешней сутолоке очень даже неплохо. Быстренько усмотрел свободное – за дальней колонной – местечко, потащив туда бывшего патрона:
– Вот, господин… Присаживайся.
Пожав плечами, протопроедр уселся спиною к стене.
– Дозволь тебя угостить, – усаживаясь напротив, улыбнулся Зевка.
Алексей кивнул:
– Дозволяю.
И в самом деле, давно пора уже было перекусить – в животе от голода кишки выли, как волки. Что он сегодня ел‑то? Гнусное козье молоко – не в счет.
Зевгарий щелкнул пальцами, и на зов тут же прибежал какой‑то чернявый мальчишка – то ли турок, то ли грек, то ли черт разберет кто. Заулыбался – рот до ушей – воспросил с поклоном, что, мол, угодно уважаемым господам?
Уважаемым господам было угодно жаренной на вертеле рыбы, политой овощным соусом, а также – маринованые оливки, козий и овечий сыр, латук, жареные птичьи мозги, фрикадельки в оливковом масле, острый кебаб, лепешки, лук, чеснок, специи… ну и, конечно, две больших кружки вина – естественно, только для начала.
– За твое здоровье, – Алексей с улыбкою отхлебнул. – Вижу, ты тут неплохо пристроился.
– Да как сказать, – усмехнулся Зевка. – Занимаюсь все тем же, чем и раньше.
– Я уже понял.
– Только хуже стало.
– Ну надо же? – при таких словах протопроедр даже почувствовал некую уязвленность, ишь ты – хуже! – Что же, султанский сыск лучше работает, так выходит?
Зевгарий помотал головой:
– Нет, тут дело не в сыске. Тут в другом дело… Понимаешь, люди стали другие.
Алексей на миг отвлекся на недалекую драку. Ухмыльнулся:
– А по мне – так все те же.
– Это так кажется. Хуже стало, заметно. Раньше все как бы были одинаковы… а сейчас – турки. Кто под ними – базилевсом себя мнит, ну а все остальные так, пыль.
– Ну‑ну, – похмыкал протопроедр. – Из знакомых кого видал?
– Из вашего секрета – никого… Их ведь ищут, да и погибло много. А, вот еще, Гротаса недавно казнили, видать, выдал кто‑то.
– Казнили? Гротаса? – У Алексея пересохло во рту. – Вот черт! Жаль старика. Жаль..
– Старик Филимон – честный человек был, – поддержал Зевка. – Хоть и зла многим причинил немало.
– Многим злодеям, ты хотел сказать…
– Пусть так. Чего уж теперь?
– Выпьем, помянем старика.
– Помянем.
Бывший агент – да, теперь уже бывший – снова подозвал служку, заказал еще вина.
– Вино‑то Коран запрещает, – усмехнулся протопроедр. – Но, вижу, продают еще…
– Да продают… Турки сами хлещут, как кони. Правда, поговаривают, все это запретят скоро. Ну, вот так, в открытую. Одни тайные притоны останутся… Да ты не переживай, господин! Найдем, где выпить! Сам‑то как?
– По‑разному, – уклончиво отозвался Алексей. – Из известных деятелей приподнялся кто? – он и сам не заметил, как перешел на жаргон.
Собеседник хмыкнул:
– Да хватает… деятелей. Тот же Нотара, бывший дука… Что раньше нехилую власть имел, что сейчас. Однако поговаривают – пятки султану лижет.
– Так понятно… Предатель! Ишь ты, тиара ему не нравилась… вот и получил чалму! Посмотрим еще, как все выйдет. Значит, говоришь, тяжеловато живется?
– Кому как, господин, кому как… Еще забыл сказать, помнишь, был такой монах… епископ даже… Схоларий…
– Помню, помню…
Еще б не помнить – сам же ему и подставил смазливого мальчика. Скомпрометировал – Схоларий тоже на турок ставил, точнее сказать, не на турок, а, как Нотара, против «латинян». Ну – на турок и вышло.
– Патриарх он теперь – отец Геннадий. Во всей православной церкви – главный. Султаном назначенный.
– Смотри ты! Н‑да‑а… – Алексей скорбно покачал головой. – Что и говорить – сволочи одни кругом! Слушай, Зевгарий… пекарню на Амастридах знаешь?
– Пекарню? А, маленькая такая?
– Да, небольшая.
– Вкусные там коржи пекут. А что у тебя за дело до этой пекарни, господин?
Алексей бросил по сторонам быстрый настороженный взгляд:
– Мне б туда проникнуть.
– Ничего проще!
– Нет, ты не понял… Устроиться, хотя бы на месяц… Да, месяца, всяко, должно хватить.
– Подумаем, – Зевка пригладил кудри.
– Вот‑вот… Узнай для начала, есть ли там свободные места… Лучше всего – ночного сторожа.
– Не думаю, что они его держат!
– Ах, не держат? – Молодой человек закусил губу – пришла вдруг в голову некая идея, не совсем, правда, хорошая, но… Но вполне могла прокатить, вполне.
Бывший агент выслушал предложение протопроедра бесстрастно… но потом ухмыльнулся вполне даже довольно и радостно. Уверил:
– Сделаем, господин! Вот этой вот ночкою все и сладим.

Тусклый серебристый месяц повис над куполом мечети Айя‑Софийе, меж минаретами холодно сверкали звезды. Ночь выдалась прохладной – дул легкий бриз, шевелил листья тополей и каштанов, в изобилии растущих по краям площади Амастрид. Было темно, насколько может быть темно ясною звездной ночью, мертвая тишина стояла над городом, некогда великой столицей великой, канувшей в Лету, империи… ныне – столицей империи другой, еще только набирающей свою злобную силу.
Сильно пахло жимолостью и мочой – многие ведь справляли свои малые надобности здесь же, в кустах. Две быстрые тени бесшумно пробирались по площади, таясь за деревьями и кустами, ничуть не нарушая обволакивающие весь город тишину и покой. Впрочем, и то, и другое было лишь относительным… вот где‑то совсем рядом залаял за оградою пес – видать, почуял кого‑то или тявкнул просто так, для острастки, вот закричал осел… и‑и‑и‑ааа… и‑и‑и‑а‑а‑а… А вот что‑то звякнуло!
– Не торопись, – обернувшись к возившемуся у дверей пекарни Зевке, прошептал протопроедр, несколько смущенный тем не свойственным ему делом, которым сейчас приходилось заниматься. Положив руку на кинжал, осмотрел площадь… скорее даже прислушался… Все тихо, тихо… Лишь гулким эхом отдавалась под звездами перекличка ночных стражей.
Что‑то хрустнуло…
– Все готово, мой господин!
Алексей потер руки – отлично! – и, еще раз оглянувшись по сторонам, юркнул в приоткрытую дверь… которую тут же затворил ушлый Зевка. А затворив, зажег свечку…
– Господи Иисусе! Сколько же тут всего!
– Не поминай имя Господа всуе! – строго прикрикнул на парня протопроедр.
– И все‑таки… – восхищенно присвистнул Зевка. – Изюм, сладкая патока, мука… А вот – тмин, мята… А что в тех корзинах? М‑м‑м… Что‑то сладкое… Ягодный сок? Что, господин, выносим?
– Выносим…
Алексей казался разочарованным… Он, конечно, не очень надеялся, что вот сейчас, открыв дверь, окажется там… повернет голову, увидит ближайшую церковь… без минаретов! Однако нет, чуда никакого не случилось – минареты были, вон они, стоят, гнусные подлые башни!
– Все чисто, – обернувшись, прошептал протопроедр… когда‑то протопроедр, а ныне – преступник, вор. Правда, вор не совсем обычный, в принципе, не интересующийся будущей преступной выгодою. Зато Зевка…
– Ты только сторожи, господин… Я все сделаю сам.
Юркнув на неприметную улочку, он проворно выкатил припрятанную там тележку с тщательно смазанными осями. Не дай бог, скрипнут!
Нет, не скрипнули, да и вообще, все прошло как по маслу… если не считать случайно встретившегося гуляку, вдрызг пьяного и шатавшегося из стороны в сторону. Гуляка оказался настолько пьян, что даже не мог кричать и ругаться, и уж тем более горланить песни – лишь что‑то гулко мычал.
– Действие первое: Герасим и Муму, – усмехнулся Алексей, и тотчас же гуляку вдруг сильно качнуло в сторону… как раз на груженную мешками с мукой тележку.
– Ой, мягко… – подняв тучу мучной пыли, довольно пробормотал пьяница, вполне прилично одетый. Добротная туника, плащ… правда – заблеванный, вонючий. – Мягко… Упал. Кто‑то бросил меня… М‑м‑м… На все воля Аллаха, всемилостивейшего и милосердного… Не спрашивает мяч согласия с броском…
Протопроедр удивился – надо же – турок, а пьяный! Мусульманин называется… И как только не боится Божьего гнева?
По всему – не боялся. Встал, и не отряхиваясь, пошел себе дальше…
– Не спрашивает мяч согласия с броском… М‑м‑м… Как же дальше‑то? Забыл… Тысяча ифритов! Забыл!
Говорил гуляка по‑тюркски, а этот язык Алексей неплохо знал, была когда‑то возможность выучить…
– Это Мешамед‑тизи, суфий, – глядя вслед пьянице, уважительно пояснил Зевка. – Тут недалеко его дом… Этого суфия все здесь знают.
– И, значит, он тоже знает всех, – негромко заметил протопроедр. – Как бы он тебя не опознал, а, Зевгарий?
– Не опознает… вон ведь, пьяным‑пьяно!
– И часто он таким ходит?
– Да бывает… Никого он не боится, ни Аллаха, ни уж тем более султана.
– Молодец, – Алексей уважительно покачал головой и обернулся к Зевке. – Ну, что стоишь? Вези свою телегу.
– Там еще на раз, – на ходу ухмыльнулся агент.
– Нет уж, больше не пойдешь. Жадность фраера сгубила – слыхал такую пословицу?
– Нет.
– Ну так и не услышишь.
Украденное аккуратно сложили неподалеку – в старую водоотводную трубу, оставшуюся еще со времен великого императора Юстиниана. Аккуратно заложили добычу камнями и быстро зашагали к Зевке домой. Парень жил не так уж и далеко, однако, везти туда тележку с украденным побоялся. Одно дело, когда стражники остановят просто подгулявших прохожих, и совсем другое – когда при этих прохожих окажутся какие‑то подозрительные мешки. Откуда, спросят, дровишки? Ну, типа, мучица? И что отвечать? Брат помирает, свежих лепешек просит?
Так что перестраховался Зевка, и протопроедр это вполне одобрял, насколько может сыщик одобрять кражу.
Домой добрались вполне благополучно – Зевка снимал маленькую каморку под самой крышей шестиэтажного доходного дома, раньше принадлежащего императору Константину, а ныне – султану или какому‑нибудь ушлому откупщику. Пока поднялись по узенькой лестнице – семь потов сошло. Зато потом – вымылись, по очереди поливая друг другу на руки из глиняного кувшина, уселись за стол, Зевка вытащил припасенный кувшинчик вина… Пил да улыбался – какое дело спроворили!
– Главное, этот дурачок Андроник, хозяин пекарни, никак не хотел тратиться на сторожа. Надеялся на служек харчевни, она ведь рядом… Однако ночью – закрыта, за тем стражники строго следят. Ну и что, что соседи? Кому ж нужно охранять чужое? Свое бы не сперли!
Протопроедр машинально кивал, а сам все думал о пьянице‑суфии. Гм, мусульманин… Но ведь и знаменитый поэт Омар Хайам тоже был мусульманином, что не мешало ему пить вино, несмотря на явный запрет Аллаха. И Кемаль Ататюрк, создатель современной Турции, тоже ведь был пьяницей. И даже умер от пьянства – от цирроза печени. А турки его до сих пор чтут. Еще бы…

На следующий день Зевка ушел из дому с восходом – пристраивать украденное по хорошим знакомым. Алексей же провалялся часов до одиннадцати, после чего быстро собрался и, выйдя из дома, отправился к церкви Апостолов.
Мануил – в короткой светло‑зеленой тунике с золотой вышивкой по рукавам и подолу – конечно же пришел не один – со слугами. После не слишком‑то удачного купания, батюшка, как видно, не отпускал никуда любимое чадо, да и контроль, судя по всему, усилил.
– Александр! – узнав спасителя, мальчишка едва не бросился тому на шею. – Я уж думал, вы не придете.
– Пришел, пришел, – Алексей усмехнулся. – Есть одна просьбишка. Не к тебе, скорей, к твоему батюшке… Знаешь на Амастридском форуме пекарню некоего Андроника Филоса?
– Нет, не знаю, – отрок пожал плечами. – А что?
– Ну, батюшка твой должен знать… Хотелось бы наняться к Андронику ночным сторожем. Не мне самому, моему слуге… Но – просить надобно за меня. Запомнишь имя‑то? Александр из Эпира.
– Еще бы не запомнить! – Мануил даже руками всплеснул. – И так молю Господа за твое здравие… и во здравие того лодочника… как его, ты не сказал, а он так быстро уплыл, что…
– Его зовут Селим. Турок.
– Значит, турок… Ладно, батюшка водит дружбу с турками, как и мои старшие братцы, а я вот, как‑то не очень… – мальчишка неожиданно вздохнул и пожаловался: – Знаете, иногда хочется, чтоб их здесь вообще не было!
Ага, вот, нате вам! Этому‑то с чего турки не нравятся? С жиру, наверное, бесится, никак иначе. Ишь, стоит… в богатой одежке, сытый, красивый… Папенькин сыночек. Правда, этот папенькин сынок спас Сеньку! Спас, а сам потом – утонул. Как вот утонул бы вчера, если бы не случайная помощь…
Алексей мысленно укорил себя – и с чего взъелся на отрока? Может, он и не такая сволочь, как его предатель‑папаша?
– Я обязательно передам вашу просьбу отцу, – Мануил склонил голову. – Думаю, ваш слуга может подойти в эту пекарню уже завтра… И пусть только попробуют его не взять! Как, говорите, зовут хозяина?
– Андроник Филос. Здоровенный такой детина.
– Запомнил, – отрок кивнул и улыбнулся. – Что еще я могу сделать для вас, уважаемый господин Александр? Кстати, отец очень хотел бы увидеться с вами и лично отблагодарить… за меня… за мое…
Протопроедр задумчиво посмотрел на кресты церкви Апостолов. Пока еще кресты…
– Думаю, мы с твоим батюшкой скоро увидимся. Вот закончу дела… Да, вот еще одна просьба… – Алексей пощелкал пальцами. – Не знаю даже, как и сказать? Когда‑то на Галате жила одна старушка, ее почему‑то считали ведьмой… Гаркатида – не слышал такого имени?
– Нет. Но я спрошу у отца. Не сомневайтесь, узнаю. Батюшка сведущ во многих делах.
– Вот это было бы славно…
– Может быть, вы нуждаетесь в деньгах, господин Александр? – вежливо осведомился отрок. – Извините, пожалуйста, за вопрос, но… если да – только намекните.
Алексей призадумался: деньги пока были, но вот – надолго ли их хватит? Сколько здесь еще придется жить?
– Знаете, Мануил, у нас в Эпире говорят: от лишних денег только дурак отказывается!
– Вот и хорошо! – прямо‑таки воссиял отрок, видать, очень уж ему хотелось отблагодарить своего спасителя и отблагодарить вполне искренне. – Я как раз прихватил с собой дюжину цехинов!
Дюжину цехинов – так называли здесь венецианские золотые дукаты. Дюжина! Почти сорок грамм чистого золота! Не так уж, конечно, и много, но… на жизнь будет вполне достаточно. А потом, если слишком уж припечет, можно попросить еще. Да главное тут не в деньгах – в пекарне! В пекарне. Эх, хорошо бы еще и ведьму выцепить! Но это уж как повезет, может, и вовсе не понадобится никакая ведьма, может, и пекарни хватит… Да, если что есть и третий запасной вариант – бандит Роман Родинка. Этот же гад как‑то туда‑сюда проскальзывал!

Здоровяк‑пекарь Андроник Филос нового работника принял, можно сказать, с распростертыми объятиями. Во‑первых, после известных недавних событий он и сам искал ночного сторожа, во‑вторых – этот был протеже самого… м‑м‑м… очень и очень влиятельного человека, в‑третьих, этот протеже запросил за свои охранные услуги совсем уж сущую мелочь – две аспры – то есть акче – за ночь. Ровно в два раза меньше разнорабочего‑землекопа.
Уж конечно бы Андроник отнесся бы к этому подозрительно, кабы незнакомец не назвался философом, точнее сказать, не сам назвался, а проговорился в разговоре с тестомесом Фимкой – парнем веселым и разговорчивым, иногда даже больше, чем нужно. Ну сейчас‑то поговорить с новым работником как раз было нужно. Вот Фимка, по хозяйскому знаку, и сговорил новичка зайти в соседнюю харчевню, вина выпить. До ночи, мол, еще долго – покуда хозяин все тесто посмотрит, покуда на завтра прикидку сделает… на все про все – часа два, не меньше. А сторожу на службу заступать аккурат после вечерни. В общем, уговорил, посидели, поболтали всласть. Новый работник – эпирец – разговорчивым оказался, много чего рассказывал – и о каком‑то Гемисте, и Платоне, об Аристотеле… Потом – после третьей кружки уже – вообще завел беседу о смысле жизни. Изъяснялся мудрено:
– Не все то, что то, на самом деле – то.
И еще:
– Я нашел, не то, что искал, а искал не то, что хотел.
Такая вот философия.
Так Фимка‑тестомес хозяину, Андронику, и доложил: мол, философ, такой же не от мира сего тип, как всем известный Мешамед‑тизи, чей дом тут недалеко, по соседству. Суфий.
Ну, суфий так суфий – Андронику какая разница? Лишь бы стерег хорошо, да лишнего не брал. Пару пряников да лепешек за ночь съест – беда не большая. Тем более, и просили за него… очень‑очень солидные люди. Теперь понятно, почему просили о таком неприглядном месте. Ночной сторож – оно для философа самое‑то! Дверь запер, проверил все – сиди, философствуй, размышляй себе о смысле жизни… только не спи! Будешь спать, ворюги враз в пекарню влезут, покрадут все, а сторожа еще и придушат. Обязательно придушат – не в первый раз уж – так Андроник‑пекарь нового сторожа стращал, чтоб тот бдительнее был, не только о своем, о высоком, думал, а – если и не за хозяйское добро радел, то за свою жизнь хотя бы.
Первая ночь для Алексея впустую прошла – ни в какой иной мир из пекарни дверь не открылась. Жаль, конечно, но, как говорится – надежда умирает последней.
И вторая ночь так же прошла, а за ней и третья, и четвертая, и пятая…
Все это время протопроедр жил – точнее сказать, дневал – на квартире у Зевки. Друг другу не мешали – Зевгарий ночью приходил, Алексей, наоборот, днем. Пекарь Андроник на своего сторожа не нарадовался – вежлив, аккуратен, исполнителен… и пару раз ворюг уже шуганул. (Это Зевка специально подсылал пошуровать мелких – повысить ночному сторожу имидж.) Пару раз еще протопроедр встречался с Мануилом, один раз, как и было условлено, у церкви Апостолов, другой же раз, на пляже, случайно вышло. Алексей, правда, туда не спину греть вышел, и не купаться – с лодочниками за жизнь болтал, выяснял исподволь – не видал ли кто некую девицу Мелезию, актрису, в уличном театре играющую. Нет, никто не видел – да и мало их осталось, актеров странствующих, турки к таким вещам неодобрительно относились, запрещали. Вот ничего и не выяснил протопроедр – что ж, и такое бывает, и очень даже часто.
С лодочниками простившись, пошел Алексей вдоль пристани, тут же и голос услыхал:
– Александр! Александр!
Оглянулся, увидал Мануила.
– Что, опять один купаетесь, уважаемый вьюнош?
Мальчишка разулыбался:
– Нет, знаете ли, не один. С ребятами знакомыми. Слуги еще со мной, батюшкины, да эти… султанские…
Султанские – это про трех турков было сказано: двое подчиненных, а третий – судя по одежке да чалме – над ними начальник, пусть маленький, да князек. Юркий, горбоносый, смуглый… бороденка длинная, узкая, глаза черные масляные. Уж так на Мануила смотрели… сладострастно, словно бы на девку молодую и красивую. Знал Алексей – турки да башибузуки на содомский грех падкие, да и за грех не считают. Судя по выражению лица Мануила – тот тоже это знал.
– А я ведь не позабыл про ваше дело, – отвернувшись от турка, вежливо сообщил отрок. – Братец старший сказал – слышал что‑то о галатской ведьме. Вроде как во в дворце где‑то она… если не казнена уже. Ну, не должны бы казнить – его величество султан на всяких прорицательниц да астрологов падкий, а дворец большой – не сразу все про всех ясно. Братец пообещал разузнать.
– Вот и хорошо бы, – обрадовался Алексей.
– Когда же пожалуете к батюшке?
– Всенепременно зайду в самое ближайшее время. Где вас искать?
– Да я же говорил уже. – Мануил засмеялся. – На Амастридском форуме спросить – дом бывшего дуки всякий покажет…
«…и всякий – плюнет», – мысленно продолжил протопроедр, но вслух ничего не сказал – сдержался. Тут уж сын за отца не в ответе! Хоть батька и сволочь, а сынок‑то вроде ничего, помогает, в неблагодарности упрекнуть нельзя никак. Еще, что ли, у него денег спросить? Да нет, пока хватает – надо хоть иногда и совесть иметь.
Улыбнулся Алексей, попрощался:
– До встречи, дражайший господин Мануил.
Мальчишка снова улыбнулся:
– До встречи. Там же, где и всегда… через три дня. К тому времени, может, и о прорицательнице что‑нибудь выясню.
Ох, хорошо бы, хорошо бы…

Это была уже шестая ночь в пекарне, неделя прошла с тех самых пор, когда Алексей оказался в этом мире, покинув любимую жену и детей, друзей, Родину. Да‑да, Родину, которой он давно уже считал Константинополь… тот, христианский Константинополь, не этот, все чаще называемый – Истанбул.
Заперев дверь на засов, молодой человек расстелил на поддоне войлочную циновку, улегся – не спать, отдохнуть. Примерно около полуночи отворил дверь, вышел… полюбовался на минареты… зашел обратно… И так несколько раз за ночь. Да‑а, что и говорить, не хотел его отпускать обратно этот чужой и недобрый мир! Никак не хотел. Наверное, одна осталась надежда – на старую колдунью Гаркатиду, которая когда‑то уже помогла Алексею примерно в такой же вот ситуации. Вспомнит ли его старуха? Не вспомнит, так можно напомнить – найти бы!
Рассуждая таким вот образом, протопроедр и не заметил, как задремал… проснувшись от настойчивого стука в дверь. Стучали громко, уверенно, по‑хозяйски…
– Эй, Александр, Александр… Сторож!
Узнав голос пекаря, Алексей поспешно отодвинул засов… И, пораженный, застыл на пороге. Рядом со здоровяком хозяином стоял еще один человек в длинной темной тунике. Наглые глаза, выступающий вперед нос, черная, клином, бородка… И – да! – родинка на правой щеке… Господи – Роман! Роман Родинка!
Солнце еще не взошло, одна лишь заря алела над городом, тем не менее протопроедр поспешно отступил в тень.
– Постой немного на улице, уважаемый Александр, подыши, – негромко приказал пекарь. – А мы с моим гостем немного поговорим. Недолго.
Алексей пожал плечами – что ж, хозяин – барин. Вышел, привалился спиной к косяку… За дверью скрипнул засов… Ну, надо же – запираются! Вот – почти сразу – открыли…
Ракетой рванулся на улицу Роман Родинка! Запрокинув голову, взглянул на минареты… и застонал:
– Опять не туда… не туда…
– Не понимаю твоих слов, уважаемый, – усмехнулся вышедший следом хозяин. – Куда тебе еще надо‑то? У меня в пекарне, как видишь, только одна дверь.
– Я должен был исчезнуть, исчезнуть… – глаза разбойника сверкали, точно у сумасшедшего.
Пекарь неожиданно расхохотался:
– Исчезнуть? Ты говоришь, как мой ночной сторож – суфий.
– Твой сторож – суфий? – Родинка явно насторожился, неприязненно посмотрев на несколько стушевавшегося Алексея.
Узнал? Не узнал?
Похоже, что нет… Хотя в глазах на миг промелькнуло что‑то такое… этакое…
– Ладно, Андроник, мне пора, – как‑то равнодушно протянул Родинка. – Тебя подвезти?
Ха! Подвезти?! Можно подумать, на таксомоторе приехали.
– Да, подвези, пожалуй…
– Твой сторож будет здесь до утра?
Ого… заинтересовался‑таки. Или – спросил просто так?
Алексей прислушался… Нет, больше ничего не слышно, лишь где‑то аз углом послышался стук копыт…
А немного погодя в дверь снова постучали.
– Эй, Александр! Вставай, вставай, соня – солнце уже высоко!
Протопроедр улыбнулся, узнав тестомеса Фимку – этот парень всегда приходил первым.
Потянулся к засову, забурчал:
– Так‑таки и высоко? А по мне – так только что встало.
– Да ты что, философ? А ну‑ка, посмотри сам!
Алексей отворил дверь, улыбнулся…
…и увидел стоявшего за тестомесом бандита Романа Родинку.
– Этот, – спокойно кивнул злодей.
И – сей же миг – выскочили, навалились на несчастного сторожа дюжие молодцы янычары.
Заломили за спину руки, накинули на голову пыльный мешок, повели куда‑то…
Господи! Сволочи одни…

Глава 5
Лето 1454 г.
Константинополь – Стамбул
Убраться или умереть!

Пей и возрадуйся.
Что завтра нас ждет, что в грядущем –
Кто это знает из нас?
Паллад

…кругом.
Кругом была теснота, темнота, сырость… еще и пахло дерьмом да гнилой соломой, на которую, кстати, Алексея и бросили, не особенно‑то церемонясь. Лязгнула дверь… Железная, что ли?!
Узник тут же вскочил, звякнув сковывавшими ноги цепями, протянул руку… нет, деревянная. Какое‑то крепкое дерево – дуб, бук, граб – а вот полосы, похоже, да – из железа. А с той стороны – засов.
Интересно, чего ж так темно‑то? Вроде день… утро даже… Впрочем, не полная тьма, кое‑что рассмотреть можно. Узкая камера с высоченными стенами – настоящий каменный мешок, и свет проникает откуда‑то сверху, из какой‑то щели – а до нее уж точно, никак не достанешь, разве что отрастить крылья да взлететь.
Так… что там, в углу? Судя по запаху, отхожее место… да, так и есть. Узкое – при всем желании не пролезешь. Точно – мешок. Интересно, отхожее место есть, а как насчет гм… процесса противоположного? Кормить‑то будут или как? Может, имеет смысл поскандалить? Что ж, можно. Если собственных ребер не жалко. Ладно, подождем до допроса – а уж там посмотрим. Кстати, какие обвинения они ему собираются предъявить? А также весьма интересно, кто это они? Люди султана, на которых работал Родинка? А, может быть, какое‑нибудь частное лицо – или лица?
Узник усмехнулся – уж это‑то должно вскоре выясниться. А там, в зависимости от хода допроса, будет видно, как себя дальше вести. В конце концов, что может знать о нем, протопроедре Алексие Пафлагоне, Родинка? О том, что занимает – занимал, там занимал, в том мире – важную государственную должность, непосредственно связанную с организацией борьбы со всякого рода отребьем – убийцами, разбойниками, ворами… Ну и со шпионами тоже. С турецкими шпионами. А узник сейчас для турок – шпион ромейский. Наверняка именно так его и охарактеризовал Родинка… если, конечно, это – государственная тюрьма, а не частная лавочка. Скорее всего, да – государство. Султан! Слишком уж все солидно. Значит, сто пудов, будут обвинять в шпионстве.
А что Родинка – догадался, откуда взялся вдруг Алексей? И, если догадался, доложит ли туркам? Вряд ли – уж точно, сочтут сумасшедшим, если… Если только сами каким‑то боком не причастны ко всем этим перемещениям. Ладно, доживем до допроса – увидим. А на допросе отпираться не стоит – да, мол, шпион, соглядатай, член тайной организации ромеев, мечтающих о реставрации империи под скипетром какого‑нибудь европейского принца… скажем, французского Людовика – чем плох государь? Организация солидная, все вооружены до зубов. Состав? Да все те же, бывшие сотрудники родного ведомства – Лука, Леонтий… кто там еще на стенах погиб? Вспомнить можно. Обязательно вспомнить – пущай еще послужат, пусть турки побегают за покойничками…
Примерно в таком вот плане и рассуждал Алексей, мысленно разрабатывая для себя схему допроса… А допроса не было! Не было и сегодня, не было и завтра, не было и на третий день… И на пятый – тоже!
Правда, надо отдать должное, тюремщики кормить не забывали – раз в день приносили миску чечевичной похлебки с черствой лепешкой, да кувшин теплой водицы. Спасибо хоть так… могли бы и вообще не кормить, с них станется. Уморили бы голодом… Но какой в этом смысл? Уж тогда сразу могли бы убить, еще там, у пекарни. Однако ж – поместили в камеру, кормят… Специально маринуют перед допросами, чтобы начал нервничать, чтоб потерял присутствие духа, чтоб… Да, такое очень даже возможно, Алексей и сам так не раз делал, особенно – в бытность свою старшим тавуллярием. Знакомый прием… Ладно, наберемся терпения…
Еще в первый же день узник начал искать в своем положении некие выгоды, ибо не может такого быть, чтобы все кругом было бы плохо, обязательно что‑нибудь – хоть чуть‑чуть – будет и хорошо, надо только суметь отыскать это – пусть даже немногое – хорошее, суметь его выделить. Вот, к примеру, здесь, в этой каменной яме что хорошего? А времени свободного много – вот что! Можно спокойно подумать, порассуждать… Если уж совсем невозможно выбраться самому, тогда – кто бы его смог отсюда вытащить? Лука Нотара? – первый, кто пришел на ум. А почему бы и нет? Если он так любит своего сыночка, так почему б не помочь его спасителю, если, конечно, сие в его силах? Интересно, знают ли тюремщики – надзиратели, те, кто приносил пищу – за что сюда брошен узник? Вряд ли знают, может быть – догадываются, но точно, наверняка – вряд ли. Не тот уровень. Не их дело. А значит…
Надсмотрщики менялись – молодой человек видел уже двоих. Ну да, по сменам, значит, дежурили – сутки через сутки. Один – высоченный дылда лет тридцати, с кулачищами, что твоя тыква – Алексей его так про себя и прозвал – Дылда. Бритая наголо голова, длинные вислые усы, никакого оружия Алексей при нем не заметил. Все правильно – даже если узник и скован, а мало ли?
Второй тюремщик – низенький угрюмый тип с большой, почти идеально круглой, головою и маленьким слюнявым ртом. Этого обозвал Слюнявым. Все. Пока – только эти двое и больше ни единой живой души.
Поскольку допросов все не было, Алексей начинал проявлять к тюремщикам вполне конкретный интерес, раздумывая – как и на что их использовать? Получится ли? Да, самое главное – и тот, и другой были турками или малоазийскими греками, очень на то похоже, что мусульманами, явно не пылавшими даже намеком на сочувствие к «проклятым кяфирам». И все же, и все же… пока это была единственная надежда.
Умудренный всей своей прошлой жизнью – или жизнями? – узник, конечно, не стал заговаривать с надзирателями, даже попыток таких не предпринимал. Говорил сам с собой, якобы рассуждал вслух… Говорил то по‑тюркски, который не так уж и плохо знал, то по‑гречески… Жаловался сам себе на жизнь, расхаживал – насколько это можно было сделать в цепях – задумчиво и громко бормотал что‑то…
– Кто же меня мог сюда засадить, вах? И за что? О, это, наверняка происки моих врагов‑торговцев. Алчный Имрат‑кызы давно зарился на мои мельницы… Мои яблоневые сады тоже ему покоя не давали. А еще мастерские… Гм‑гм… А, может, не Имрат? Может, Халиф‑бей? Он же должен мне триста цехинов…. Деньги невелики, но для него – и это сумма! Да‑да! Не захотел выплачивать, вот и…
Рассказывая, Алексей пристально следил за реакцией надзирателей… которые стали явно задерживаться в камере чуть дольше, нежели требовалось для того, чтобы сначала принести еду, а потом забрать посуду. Чуть‑чуть дольше… А затем – уже и не чуть‑чуть… Причем – оба!
А при словах «триста цехинов» – в глазах Дылды явственно вспыхнул алчный огонь, а тонкие губы Слюнявого завистливо скривились.
Ага! Завидуйте, завидуйте, парни…
Хотя… Может быть, это просто‑напросто показалось? Ну а если не показалось, так эти парни вполне могут подслушивать и под дверью…
Вдохновленный такими вот рассуждениями, Алексей начал фантазировать с таким воодушевлением, которое, наверное, и не снилось авторам научно‑фантастических романов или какой‑нибудь там фэнтэзи!
– Да! Да! Это Халиф‑бей! Это ж надо, спровадить меня сюда… Из‑за каких‑то жалких трех сотен цехинов! А ведь прикидывался другом… Попросил бы – я б ему этот долг простил… Может быть…. А, может быть, это не Халиф и не Имрат‑кызы? Тогда кто же, кто? А‑а‑а‑а!!! Знаю! Это старый таракан Харитон! Вспомнил, что я заглядывался на его жену Елену… Ай, красива девка, зачем ей этот гнусный старикан? Ум‑м‑м… не женщина – персик! Из‑за такой можно в любую тюрьму сесть… Ой, поделом мне, поделом!!! О, Елена, Елена… Поистине ты – прекрасная Елена… яблоко раздора… Да, я чувствую… это Харитон!!! Или все‑таки – Халиф‑бей. Нет, скорей уж – Имрат‑кызы… Да‑да, это он! Проклятый завистник. О, Елена, Елена… Как высока твоя грудь, как круты бедра… а какой стройный стан! Осиная талия, мягкая шелковистая кожа… А глаза – это же пылающие светила, а не глаза! О, Елена… Как же ты должна сейчас убиваться… эх, дать бы весточку…
Вот в таком вот роде и фантазировал узник, все больше упирая не на несчастную любовь, а на триста цехинов – именно это, похоже, и заинтересовало обоих тюремщиков. Ну, ясное дело – деньги – это деньги, а любовь – так, беллетристика.
– О‑о‑о!!! Гнусный шакал Халиф‑бей! Какие‑то несчастные триста цехинов!!! Эх, послать бы весточку моему другу… он поможет! Обязательно поможет! Деньги есть – даст мзду одному, другому, третьему… В конце концов поговорит с этими алчными типами – Халиф‑беем, Имратом‑кызы, Заливаном… Ах да! Заливан! Как же я мог забыть про этого чертового валаха? Он ведь тоже мне должен… я дал ему два корабля под залог дома. Корабли пошли на дно, и я забрал дом… А вы бы что сделали на моем месте, уважаемый?
«Уважаемый» Дылда отмолчался, а «Слюнявый» почмокал губами! Ага! Есть контакт… Теперь уж немного осталось! Почему‑то верилось – что немного.
А допросов все не было, шли дни, и каждый день узник распинался то про корабли, то про мельницы, то про триста цехинов. И глаза надсмотрщиков пылали распаляемой алчностью… Или это просто так казалось?
Но наконец…
Стояла черная непроглядная ночь – по крайней мере, именно такой она здесь казалась – и протопроедр уже почти заснул, как вдруг… как вдруг снаружи лязгнул засов…
Узник распахнул глаза:
– Кто здесь? Кто явился во мраке? А, ну наконец‑то допрос! Ну уж я много про кого расскажу, молчать не стану!
– Тихо, несчастный! – прошептал… гм‑гм… неизвестно кто, но не Дылда и не Слюнявый – точно!
Для Дылды он был слишком уж низок, для Слюнявого – слишком широк в плечах. Да и голос звучал молодо, можно даже сказать – по‑юношески задорно.
– Ты вправду так любишь чужую жену?
– Ха! Да я жить без нее не могу! О, Мари… Елена! Елена! Прекраснейшая Елена. Увы, нам никогда не быть вместе…
– Но, может так статься, что старый муж ее помрет…
– Он крепок здоровьем… И, похоже, я умру раньше.
– Как я тебя понимаю, несчастный!
Тюремщик произнес это настолько истово, с такой непреходящей грустью, что Алексей прикусил язык и больше уже ничего не говорил, только слушал щемяще‑грустную историю о несчастной любви. Слушал и в нужных местах – поддакивал.
А потом попросил кое с кем встретиться, передать поклон от «любимца Гаркатиды».
– Ты же, кажется, только что говорил о Елене? – удивился тюремщик.
– Да, Елена… Елена Гаркатида, красавица, с очами, как звезды! Сейчас какой день?
– Пятница.
– В воскресенье, у церкви Апостолов, сразу после обедни будет ждать молодой парень – ее дальний родственник. Золотистые волосы, карие глаза, лицо такое… м‑м‑м… довольно приятное. Думаю, ты его узнаешь.
– У церкви Апостолов? – тюремщик мотнул головой. – Правоверному нечего там делать. Но… так уж и быть, схожу. Тем более – это рядом.
Ах вот как? Рядом! Так где же его все‑таки держат? Не в старой ли тюрьме у стены Константина? Да, похоже на то.
– О, милостивый господин! – звякнув цепью, Алексей поклонился. – Ты только намекни – где я. Она ждет, ждет… а я не могу прийти. Наверное, уже подумала, что разлюбил.
– Сделаю. Раз уж обещал – сделаю.
– И, если тебе нужна награда… думаю, ты должен быть вознагражден.
– Награда? – тюремщик задержался в дверях. – Что ж, наверное, не помешала бы… Да, не помешала.
Снова лязгнул засов, на этот раз оставляя узника с терзаемой сомнениями надеждой. Выполнит ли тюремщик обещанное? Какой ему в этом смысл? Быть может, раздумает, ведь одно дело – поддаться эмоциям и совсем другое – для начала поразмышлять.
Алексей терзался подобными мыслями все оставшиеся дни, однако не переставал участвовать в театре одного актера – все так же произносил длинные и прочувстванные монологи – якобы про себя – все так же ругал Халиф‑бея и всех прочих «шакалов, падких на чужое добро», а по ночам – иногда с грустью вспоминал «прекрасную Елену», естественно – вслух, громким прерывистым шепотом.
Никаких допросов по‑прежнему не было, никто – за исключением тюремщиков – не приходил… Так прошла суббота, за ней – воскресенье, понедельник, вто…
А вот ночью со вторника на среду, снова лязгнул засов!
В камеру вошли сразу четверо – вальяжные, с факелами, при саблях… Вели себя уверенно, громко переговариваясь и смеясь. Один достал кузнечный инструмент, переносную наковальню… Два удара – и, звеня, пали оковы…
– Выходи! – громко приказал тучный мужчина в чалме и, больше не говоря ни слова, направился к выходу.
Те, что с саблями, встали по бокам узника. Конвой, однако…
Алексея долго вели темными коридорами, время от времени куда‑то поднимаясь, спускаясь… Кругом пахло сыростью, и желтый свет свечей блестел на скользких, покрытых зеленоватой плесенью стенах.
Наконец пламя задрожало и едва не погасло – повеяло ветерком, и вот уже узник с удовольствием вдохнул полной грудью свежий ночной воздух. Осмотрелся… Слева, в свете луны и звезд, угадывалась темная полоса старой стены Константина, впереди, за домами, виднелась церковь… церковь Апостолов.
– Садись, – довольно грубо бросил один из воинов, кивая на закрытую повозку, стоявшую напротив тюрьмы, за кустами акации. – Руки назад!
Что это?…
Снова оковы? Нет, ременная петля…
Так, значит… Значит, что же, получается это никакая не помощь! Его просто вывели из одной тюрьмы, чтобы перевезти в другую. Или – повезли, наконец, на допрос! А, может статься – на казнь.
Бежать! Нужно было бежать еще до того, как усадили в повозку… Эх, поздно уже, раньше нужно было думать… Да ведь как подумать, когда так внезапно все…
Двое с саблями тоже забрались в повозку, усевшись напротив узника. Да… уж точно – не убежишь. Пока не убежишь, а вот там дальше посмотрим… Тронувшись, повозка почти сразу повернула направо, похоже, что к Месе… да, покатила гладко, значит – центральная улица. Через какое‑то время повернули еще, на этот раз – направо… вот запахло рыбой… явственно пахнуло морской волной… Черт побери, куда они его везут? Стиснув зубы, узник во время всего пути пытался избавиться от пут… тщетно! Была бы простая веревка… а тут – тонкий сыромятный ремень. Да и вязали со знанием дела.
Проехав еще немного, повозка остановилась. Кажется, все…
Один из стражников ткнул узника кулаком в бок – мол, вылезай… Алексей послушно выбрался – ну, точно, море! И – мыс! Гавань Феодосия. Ну да – она самая и есть Новое узилище? Допрос? Или – казнь?
Нет, казнь – это вряд ли. Не может быть, чтоб вот так, без допроса. Интересно, кто будет до…
– Шагай! – хмуро оглянулся стражник.
За городом, за бухтой Золотой Рог, за Галатою вставало солнце, вызолачивая лучами верхушки минаретов и купола церквей… тех, что еще оставались церквями. Увы, Святой Софии не повезло…
Куда его ведут? Алексей с удивлением оглядывался по сторонам. Похоже, что на причал. Ну да – к пирсу. И дальше – мимо покачивающихся на утренней волне судов и рыбачьих лодок.
В самом конце причала, напротив пузатой двухмачтовой скафы, стояли двое матросов… даже – воинов, судя по короткому копью, которое сжимал в руках молодой усач. Второй же, с черной аккуратной бородкой, постарше, был вооружен мечом и кинжалом. Идущий впереди стражник остановился, что‑то сказал. Оба воина разом кивнули. Один их них – пожилой – подошел к узнику и повелительно указал на перекинутые со скафы мостки. Протопроедр пожал плечами – что ж, корабль так корабль. Вообще‑то – интересное местечко для допроса! И куда как подходящее для скорой и тайной казни, как говорится – все концы в воду.
Поднявшись на палубу, Алексей обернулся – приведшие его стражники ходко удалялись прочь. Передали, значит… Еще бы знать – кому. Ну, это уж, пожалуй, скоро…
– Сюда…
Молодой усач молча показал на приоткрытую дверь кормовой каюты, куда и вошел узник, низко склонив голову, чтоб не удариться о притолочную балку. Следом за ним вошли и пожилой, с бородкой, на ходу вытаскивая из ножен кинжал. Неужели – зарежет? Вряд ли… К чему тогда вообще все эти сложности?
Ну конечно… Разрезал ременную петлю. Вот это другое дело! Такой поворот событий начинал узнику нравиться. Растерев затекшие запястья, молодой человек повернулся к воину.
– Сейчас вам принесут одежду и воду, господин, – убирая кинжал, произнес пожилой бородач по‑гречески.
Не турок! Уже приятно.
– И еще неплохо было бы перекусить, – обнаглел узник. – Так, слегка.
– Об этом не беспокойтесь. Только прошу вас не покидать каюту – не нужно лишних глаз.
Ах, вот даже как! Так что же, получается, сработало?! Лука Нотара все ж таки, решил, наконец, действовать?
Пожилой воин вышел, и почти сразу же двое дюжих матросов втащили внутрь наполненную водой бочку, в которую протопроедр и нырнул, немедленно разоблачившись. Не одежда уже и была – грязное, пропахшее потом тряпье.
Вымывшись, Алексей переоделся в узкие штаны и длинную, прежнего, ромейского покроя тунику добротного немецкого сукна, подобранную почти точно по размеру. Пришлись впору и высокие башмаки чудной свиной кожи, костюм довершал узорчатый пояс, светло‑серая, с зеленой каймою, накидка‑далматика и соломенная широкополая шляпа, которую принято было носить в жаркий день.
Здорово! Еще бы воспользоваться услугами цирюльника… И поесть! Где же еда? Ведь обещано! Ага… шаги… Кажется, несут…
– Да пребудет с тобой святой Михаил.
Прикрыв за собой дверь, в каюту вошел молодой шикарно одетый господин, этакий европейски одетый франт в короткой рыцарской курточке из блестящей парчи, в узких желто‑красных штанах и туфлях с длинным загнутым носом. В этом щеголе, более уместном, наверное, при дворе бургундского герцога Филиппа, нежели здесь, в турецком Истанбуле.
– Что ты так смотришь, Александр? – Мануил насмешливо приподнял правую бровь. – Не нравится мой наряд?
– Нет. Как раз даже наоборот.
– Я провел всю ночь в бывшем венецианском квартале… Там еще остались влиятельные люди… влиятельные даже среди османов. Золотые цехины, друг мой, нравятся всем!
– Не сомневаюсь, – широко улыбнулся узник… теперь уже точно – бывший. – Ты все же поверил тюремщику?
– Кому? Ах, тому влюбленному турку…
– Влюбленному?
– Мне именно так почему‑то показалось. Этакий пылкий молодой человек. И прыткий – попросил у меня пять цехинов. Я дал. Кому же еще, кроме тебя, любезнейший Александр, говорить о старой ведьме Гаркатиде! Кстати, я ее отыскал!
– Отыскал?! Господи! – не в силах сдержать радость, протопроедр обнял отрока за плечи. – Ты даже сам не знаешь, Мануил, сколько добра для меня сделал!!!
– Я не умею и не хочу быть неблагодарным. Кстати, после встречи с колдуньей ты должен немедленно покинуть город. Слышишь, Александр? Немедленно!
Алексей быстро кивнул – в конце концов, это отвечало и его интересам.

Старая колдунья узнала его сразу. Осклабилась – так, что невозможно было понять, улыбается она или совсем наоборот – кривится. И – как в прошлый раз – обозвала нежитью. Алексей, оказывается, был убит уже на следующий же день после взятия турками Константинополя. Убит…
Кстати, молодой человек подспудно чувствовал это – почему‑то не приходило в голову встретить здесь себя самого, в надежде на помощь. Поначалу – не приходило, а потом… потом уже было не до того.
– Ты должен убраться! – с ухмылкой сказала старуха. – Убраться… или умереть.
Алексей осмотрел узенький, заросший густыми кустами дворик – именно там и разговаривали, колдунья не пустила его в дом, наверное, было там что‑то такое, чего бы стоило скрывать, впрочем, может быть, бабка просто стеснялась убогости.
– Я и хотел уйти, – протопроедр усмехнулся, глядя в бесцветные глаза старой ведьмы. – Несколько раз пробовал… Через пекарню.
На этот раз усмехнулась старуха:
– Ах, вот значит, где был прорыв…
– Был?
– Именно так, молодой вьюнош. Был… Но теперь затянулся. Нельзя долго шастать из одного мира в другой.
– И тогда как же мне уйти?
– Так, как ты ушел в прошлый раз.
Ну, примерно так же думал сейчас и сам Алексей. Уж, конечно – уйти, не так, так этак. Правда, много возни, но…
– Прощай, – вновь скривившись, старуха повернулась спиной. – Не дай Господи тебя снова увидеть.
Алексей ухмыльнулся:
– И что я тебе такого сделал?
– Не мне. Ты – возмутитель!
– А Роман Родинка?
Ведьма ничего не ответила, даже не оглянулась. Выскочив из будки, угрожающе зарычал пес – здоровенный зверюга, больше похожий на волка – серый, с желтыми подпалинами и – видно – злой.
– Ухожу, ухожу, прощай, – махнув рукой, протопроедр покинул не очень‑то гостеприимный двор, плотно притворив за собой узенькую дощатую калитку. Позади – пару раз, для порядку – гавкнул пес.
– А ведь старая знает про Родинку, – сворачивая к бывшей церкви Иоанна Студита (колдунья жила на самой окраине), задумчиво прошептал Алексей. – Чего ж скрывает? Почему не хочет говорить? И – как получилось, что прорицательница, заинтересовавшая самого султана, живет вот так, в бедности? Да… и вообще – почему ее не убили? Впрочем, черт с ней…
Пригладив на голове волосы, протопроедр решительно зашагал вдоль городской стены к гавани Феодосия. Вот, только что, утром, там был – и снова. Теперь лишь бы отыскать нужных людей, лишь бы отыскать… лишь бы…
Было уже часов десять‑одиннадцать, и желтое солнце вовсю сверкало над городом, отражаясь в окнах домов, в куполах церквей, играя ослепительным блеском на золоченых вершинах минаретов. Слава богу, утренний намаз прошел уже, и гнусавые голоса муэдзинов не поганили слух.
Оно, конечно, может, для кого‑то эти голоса отнюдь не гнусавые, а, наоборот, приятные и родные. Кому как…
Выйдя к гавани – полной кораблей, словно не было никаких турок – протопроедр направился к дальним причалам. Кажется, все было, как обычно, как всегда… как там… За камнями купались и ловили рыбу мальчишки, в ожидании улова грелись на солнце коты, сильно пахло водорослями и горькой морской солью. Кричали над головой наглые помоечницы‑чайки, громко хохоча, прошли матросы с какого‑то судна – смуглые, в грязных разноцветных тюрбанах. Ага, вот, из‑за старого склада показались стражники. Мальчишек – как ветром сдуло. Странно… раньше они совсем не боялись портовой охраны. Да, но тогда стражниками были свои, а теперь – чужаки, турки… И кто знает, что им придет в голову? Султан Мехмед, правда, сказал, что он – великий император мусульман и православных, османов и ромеев. Сказал… Однако большинство турок вовсе не считало побежденных людьми. Райят – стадо. И отношение – соответствующее.
Алексей тоже укрылся за большим камнем. Спросил у прятавшихся здесь же мальчишек:
– Эй, парни, не скажете, где найти судно «Слезы пророка»? Такой красивый, с высокими надстройками, корабль. Кажется, трехмачтовый.
– «Слезы пророка»? – смешно наморщив нос, переспросил один из пареньков. – Это тот, что раньше назывался «Святой Анной»?
– Да нет же, нет, – перебил другой, чуть постарше, с всклокоченными рыжими волосами. – «Святая Анна» сейчас – «Ветер Магриба», а «Слезы пророка» – это бывший «Святой Себастьян».
– Да‑да, верно, – радостно улыбнулся протопроедр. – Именно так этот корабль и назывался, правда – давно. А вы‑то про то откуда знаете?
– Мы здесь про все знаем, – усмехнулся рыжий. – Только вот, господин…
Протопроедр быстро вытащил из кошеля медный обол – все ж не отказался взять у Мануила деньги, и правильно сделал – теперь ясно, что дорога предстояла длинная. А серебра, между прочим, оставалось не так уж и много…
– Во‑он, видите большой серый камень? – дождавшись, когда турки прошли, показал рукой рыжий.
– Ну.
– Напротив – причал. Там увидите.
Кивнув вновь вернувшимся к своим делам мальчишкам, Алексей быстро пошел в указанном направлении, стараясь по возможности не замочить ноги. Палево‑бирюзовые волны, разбиваясь о камни, шипя, уползали обратно в море, оставляя на желтом песке ослепительно‑белую пену.

«Слезы пророка» протопроедр заметил еще издали и прибавил шагу. У причала, как и положено, стоял стражник – не турок, грек… тоже, впрочем, не отказавшийся от серебряхи. А, получив мзду, даже любезно предложил проводить, на что Алексей ответил отказом – уж как‑нибудь сам.
Пройдя в самый конец причала, остановился у сходней, подозвал вахтенного:
– Хозяина позови.
– А ты кто такой?
Алексей хмыкнул: ну, вот оно, опять то же самое! Снова полез в кошель…
– Позвать хозяина? – совершенно иным тоном воскликнул матрос. – Так бы сразу и сказали.
И тут же исчез, и возник вновь, уже не один, а с каким‑то красивым молодым человеком в длинном турецком кафтане с многочисленными блестящими пуговицами и тюрбане цвета бордо.
– Кто тут меня спрашивал? Вы?
Протопроедр озадаченно поскреб подбородок – сей говорящий по‑тюркски франт был ему явно незнаком.
– Извиняюсь… а есть здесь такой Епифан… или – господин Костадинос?
– Никогда подобных не было, – быстро отозвался щеголь. – Ни того, ни другого. Это – мой корабль!
Вот это да… вот это незадача… А Алексей‑то надеялся…
– Постойте‑ка, – франт неожиданно удыбнулся. – А я ведь вас узнал, господин Исфаган‑калы! Вы ведь, кажется, предлагали мне купить воловьи шкуры? Помните? Уговаривались встретиться сразу после утреннего намаза… Что же вы не пришли? Я ждал… Ну, прошу, прошу, поднимайтесь же! Сейчас все и обсудим.
Подняться? А стоит ли терять время? Однако настойчивый юноша. Впрочем, почему б с ним не поговорить – вдруг, да они планируют на днях отправиться в Крым? Вот хорошо бы…
– Проходите, проходите, любезнейший господин Исфаган… Вот, в эту дверь…
Алексей вошел первым, за ним – молодой человек. Прикрыв дверь, зачем‑то задвинул засов. А каюта роскошная – шелковые портьеры, мягкая софа, бронзовые, начищенные до золотого блеска, светильники.
– Алексий!!!
Протопроедр обернулся.
– Алексий, это и впрямь ты!
Что такое?
Скинув тюрбан, молодой щеголь бросился беглецу на шею… и крепко поцеловал в губы…
Господи!
Большие карие глаза, нежно‑золотистая кожа… и талант, недюжинный талант бродячей актрисы…
– Мелезия!
– Ну наконец‑то узнал. Господи… ты жив, жив!!! Хоть кто‑то…
Девушка целовала его с такой страстью, что Алексей и сам не заметил, как полетел на палубу сброшенный кафтан, как нежные девичьи руки оплели шею… и вот он уже гладил, целовал небольшую упругую грудь, крепко прижимая к себе гибкое молодое тело…
– О, Алексий… – плача, шептала девушка. – Как здорово, что ты жив!
Поскрипывая, качалась на гнутых ножках, софа, а снаружи ласково били в борт теплые бирюзовые…

Глава 6
Лето 1454 г. Черное море

Неумолимых пучин морских не боюсь я, ни молний,
Смело пойду я на все…
Македоний Консул

…волны.
Волны бились. Мерно поскрипывало ложе…
Вот только в Крым «Слезы пророка» не собирались никак! Вообще никуда не собирались, потому как вот уже третью неделю латали днище. И начавшемуся ремонту пока что не было видно ни конца ни краю.
– Ничего, – тихонько смеялась Мелезия. – Если тебе нужно в Крым, мы найдем попутное судно.
Попутное судно сыскалось тут же, рядом, буквально вот только что встало борт к борту. Объемистая крутобокая скафа с высокой надстройкою на корме и тремя мачтами, она смотрелась вполне надежно, да и шкипер – осанистый важный толстяк в ослепительно белом тюрбане – внушал невольное уважение.
О том, что «Путь Кормильца» – так именовалось судно – уже завтра с утра отправляется в Крым (в Чембало или в Кафу), стало известно буквально сразу же, едва команда «Кормильца» успела пришвартоваться к причалу. Возьмет ли уважаемый капитан пассажира? Почему бы и нет? Места на судне много… от него и цена зависит: если путешественник рассчитывает на кормовую каюту – это одно, предпочитает ночевать на палубе – другое, ну, а если в трюме… Это уж совсем будет дешево.
Алексей задумчиво пересчитал оставшуюся наличность – вообще‑то хватало и на отдельную каюту, но… Но как там еще сложится в Крыму? Удастся ли отыскать попутный караван или придется добираться с татарскими разъездами по Муравскому шляху? А это мало того, что опасно, так и расходов требует соответствующих – ну, какой мурза или даже десятник станет зазря охранять какого‑то там гяура? Вообще‑то лучше было бы прикинуться мусульманином, да уж теперь – после знакомства с капитаном «Кормильца» – поздно.
Хотя… почему бы не прикинуться ренегатом, желающим перейти в ислам?

Тепло простившись с Мелезией (жаль, так и не пришлось увидеться со всеми прочими друзьями, из тех, кто жив, конечно), протопроедр, прихватив наплечную сумку и небольшой сундучок – обычный багаж тех времен – по узким сходням поднялся на борт турецкого судна. Ну да, шкипер был турок, а вся команда представляла собой разноплеменной сброд, впрочем, исполнявший указания начальства быстро и со всевозможным рвением. Еще бы! У верзилы боцмана весьма значительно поигрывала в руках плеть. По всему чувствовалось, пользоваться ею он умеет в совершенстве, и пустит в ход без особых раздумий.
Поразмыслив, Алексей выкупил место в четырехместной каюте – ошиваться на палубе в компании каких‑то грязных дервишей и прочего подозрительного вида народца что‑то не очень хотелось, а брать каюту на одного было бы в данных условиях непозволительной роскошью, барством, коего молодой человек по возможности старался избегать – слишком уж привлекает внимание.
С соседями повезло – трое угрюмых парней, ехавших в Монкастро, особой разговорчивостью не отличались, что и понятно – судно‑то было турецким, а они – явные латиняне, генуэзцы или, может, из каких других земель.
– А что, корабль заходит в Монкастро? – вежливо спросил Алексей одного из попутчиков.
– Заходит, – не очень‑то приветливо пробурчал тот, на том, собственно, беседа и закончилась.
Что и говорить – угрюмые оказались парни, но, с другой стороны, оно и хорошо – не лезут с разговорами в душу.
А насчет Монкастро молодой человек тут же – сразу после того, как миновали Босфор – навел справки у шкипера.
– О да, мы идем через Монкастро, – на хорошем греческом языке с улыбкой отвечал тот. – Меня там ждет торговый партнер – Керим‑сули, литовский татарин. Везу ему сукно, хорошее сукно из Фландрии, крепкое, одежку из такого сто лет носить будешь, не сносишь, клянусь Аллахом, милосерднейшим и всемилостивейшим.
– Так‑так‑так… – Алексей обрадованно потер руки. – А потом он куда с этим сукном, ваш партнер? Не в Литву, часом?
– В Литву, – покивал шкипер – вообще, он был сама любезность, не смотри, что мусульманин! – К Глинским потом – в Еголдаеву тьму.
Протопроедр уже не скрывал радости – ну, надо же, так повезло! Небольшой генуэзский городок‑крепость Монкастро находился на северном берегу Черного моря, в устье Днестра, таким образом, чтобы добраться до нужного места – Верховских княжеств – не надо было бы делать значительный крюк через Крым. А Еголдаева тьма – татарские владения в Великом княжестве Литовском – была уже прямо по пути, там уж совсем чуть‑чуть оставалось по Муравскому шляху.
Славно! Здорово! Лишь бы теперь все срослось, лишь бы!
И вообще, Алексей заметил, что в последнее время ему что‑то стало сильно везти. Вот бы и дальше так! Не спугнуть бы удачу, помоги, Господи!
А расплывавшийся в улыбке шкипер уже уверял, что его друг и партнер Керим‑сули уж не откажет взять с собою попутчика до Еголдаевой тьмы, да и за охрану возьмет недорого…
– Если ты хочешь, господин, я сам поговорю с ним.
– О, это было бы просто прекрасно!
В пухлую ладонь турка перекочевал сверкающий золотой дукат – цехин по‑местному.
Здорово! Славно!
Раскланявшись со шкипером, Алексей остался на корме – благо погода стояла погожая и возвращаться в душную каюту уж никак не хотелось. Ладно – ночью, но днем… Оно конечно, можно было бы сэкономить покруче, и вовсе не пользоваться каютой, заплатив лишь за циновку и место на палубе. Так‑то оно так, однако, с другой стороны, был во всем этом некий ненужный риск – на палубе‑то вполне могли обворовать, ограбить – иди потом, ищи, доказывай! Украдут денежки – поди, поймай воров, народец здесь, на палубе подобрался ушлый.
Опершись на резной фальшборт, молодой человек от нечего делать принялся разглядывать посланных Богом попутчиков, стараясь не бросать ни на кого уж слишком открытых взглядом – незачем раздражать людей.
По левому борту расположилась компания итальянцев – впрочем, может, и французов или жителей Дубровника – нет, язык, похоже, итальянский… какой‑нибудь из его диалектов…
– О, мама мия!!! – бросив шапку о палубу, громко вскричал молодой парень в бедной, заштопанной на локтях тунике. Все его сотоварищи, насколько мог судить протопроедр, тоже были бедны… и молоды. Зачем плыли? За счастьем? Вероятно, какие‑нибудь артельщики – плотники, а, скорее, каменщики – нанялись чего‑нибудь строить. Ну, точно – каменщики. Эти вот, на палубе – простые рабочие‑подмастерья, а в каюте – те трое угрюмцев – бригадиры‑десятники.
Рядом, напротив, почти под самой мачтою, азартно играли в нарды. Эти – в чалмах и тюрбанах – по всему видать, были мусульмане, однако с итальянцами не задирались, общались вполне мирно… как и с православными паломниками – монахами, возвращающимися с Афона.
Еще несколько лет назад Алексей удивился бы такому соседству, да и вообще – всей этой ситуации: турецкий – исламский! – корабль везет католиков и православных – однако сейчас воспринимал это как должное. И дело даже не в деньгах, которые, как известно, никакой религии не имеют. Нет. Султан Мехмед Фатих после захвата Константинополя объявил себя повелителем не только турок, но и христиан, явно желая показать – имперская линия будет продолжена, пусть даже и под иным флагом. Да и сам Великий город – кого только в нем не было. Так что национальная и религиозная пестрота здесь никого особенно не смущала. По утрам православные собирались на носовой палубе – молились, то же самое делали католики по левому борту, армяне – или кто там это был? – по правому, мусульмане же творили намаз на корме. И никто друг дружке не мешал – вот бы и в обычной жизни так, а?
Море сияло искрящейся бирюзой, перекатывалось малахитово‑изумрудными волнами, сверкало лучами радостно палящего солнца. Тучи белых брызг приятно холодили лицо, дул легкий ветер, над мачтами, крича, летали белокрылые чайки.
Алексей вдруг обернулся, услыхав какое‑то шуршание рядом, – по палубе быстрым шагом проследовала женщина – турчанка. В длинной темно‑синей накидке, в чадре, закрывающей все лицо, она остановилась у фальшборта, подставив закрытое плотной вуалью лицо ветру. Женщину сопровождали двое слуг… что было не совсем обычно, приличней выглядели бы служанки… или уж, по крайней мере, евнухи… Евнухи… Что‑то не очень‑то похожи на евнухов эти дюжие усатые молодцы!
Но, надо признать, ведут себя почтительно, даже подобострастно. Встали по бокам хозяйки – не рядом, а чуть в отдалении, как и полагается охранникам‑слугам, и строго поглядывали по сторонам, поигрывая длинными кинжалами – а не совершит ли кто какое поползновение на… Нет, не совершили. Желающих не было. Да под такой охраной эта турецкая дева могла бы и голой тут ходить! Дева… Протопроедр усмехнулся – с чего он взял, что турчанка – дева? Может, это дебелая толстуха – ханум? А что ханум делать на корабле? Нет, не отпустит ее муж. Дева! А едет… скажем, выдали замуж! Из не очень‑то богатой семьи, но, вот, родственники скинулись на охрану… или будущий муж – какой‑нибудь крымский татарин – заплатил калым.
Налетевший ветер развевал чадру, смешно топорщил бесформенную накидку. Именно, что бесформенную… Нет, если мусульманская женщина захочет подчеркнуть соблазнительные формы своего тела, она их подчеркнет, вне всяких сомнений! А эта вот, видимо, не хотела. Или формы были не такие уж и соблазнительные? Впрочем, какая разница? Еще два‑три дня – и Монкастро. А потом – в случае удачи – Еголдаева тьма, Муравский шлях, Мценск… И Черное болото! И своя – бывшая своя – эпоха. И бабка Федотиха – колдунья. И… И все останется так, как было – свободный Константинополь, Алексий – протопроедр, семья, друзья, не самая плохая служба… И никакого Стамбула! Никакой акче!
Как вот сейчас…
Господи, Господи… Не допусти, а?
От нечего делать – и чтобы отвлечься от разных тревожных мыслей – молодой человек принялся украдкою наблюдать за турчанкой. И вдруг показалось, что и она наблюдала за ним! Причем разглядывала нахально, пристально, ничуть не стесняясь. А чего стесняться‑то – из‑за вуали‑чадры никаких взглядов не видно. Даже блеска глаз – и того. Нет… глаза видны – блестят. Или – это блестят украшения?
Турчанка еще несколько раз выходила на палубу, все здесь же на корме. И – естественно – в сопровождении своих дюжих молодцев. Стояла, дышала воздухом… ну, конечно, в душной‑то каюте сидеть – приятного мало. Оконце маленькое – если оно вообще есть – чай, не каравелла, обычная скафа, открывай его, не открывай – духота страшная. Алексей к себе в каморку заглянул – господи, пекло! Самое натуральное пекло. Неужели и ночью вот так же будет? Не дай‑то бог.
Нет, все‑таки, кажется, определенно кажется, что турчанка за ним наблюдает! Ну да – вот повернула голову, когда Алексей отошел. Да‑а‑а… Протопроедр улыбнулся. Вообще‑то, всякое в его жизни бывало, и женским вниманием молодой человек уж никак не был обделен аж с самой ранней юности, когда еще подрабатывал трактористом в ОАО – бывшем совхозе – под замечательным названием «Светлый путь». Были там, в деревнях, девки‑дачницы… и была почтальонша Ленка – оторва, каких мало, но красива, красива, зараза, и до мужского полу – хваткая.
Эх, Ленка, Ленка…
А эта‑то! Что – туда же?!
Алексей вдруг, сам того не желая, представил себе, с каким вожделением рассматривает его вот эта вот турецкая девушка… хотелось верить – что девушка. Юная, с гибким станом, с блестящими омутами‑очами, темными, как Черное море. Впрочем, Черное море – не черное. Значит – с синими очами. С голубыми. С зелеными, карими… Верилось почему‑то – прячется по чадрой красавица, как в раковине жемчужина, прячется до поры до времени, чтоб потом…
Что – потом – протопроедр не додумал – стыдно стало. В конце концов, счастливо женатый человек, семейный, не какой‑нибудь там шаромыжник. Ишь, рассупонился, размечтался… Расслабился, гад!
Тьфу!
Сплюнув за борт, Алексей отправился к себе в каюту, но там долго не выдержал – жарко. И как только попутчики выдерживают? Лежат себе на циновках, глаза закрыв, храпят довольнехонько. Такое впечатление – хоть бы хны.
Протопроедр проторчал на корме до захода солнца, лишь после вечерней молитвы – а кое для кого – намаза – отправился к себе, спать. В те времена все ложились рано, редко кто засиживался за полночь, вот и здесь, на корабле, все было так же – помолились, каждый своим богам, да принялись готовиться почивать. Кто‑то перед сном любовался закатом, кто‑то уже храпел, привалившись спиной к мачте, а кто‑то поудобнее раскладывал у бортов циновку, подкладывая под голову котомку с небогатым скарбом, на который, однако, вполне могли найтись и охотники – потому за вещами следовало присматривать неотлучно. В этом смысле, конечно, в каютах было куда безопаснее… если не считать того, что ворами могли оказаться соседи. Хотя, с другой стороны – это ведь все далеко не бедные люди, раз уж хватило на каюту.
Уже подходя к двери, Алексей заметил дюжих молодцов, усатых, тех самых слуг… Те шли… нет – вели, да‑да, именно что вели – в каюту своей хозяйки красивого молодого парня, юношу лет пятнадцати, с напомаженными кудрями и порочным взором.
Однако!
Протопроедр даже хмыкнул, хотя, что в том такого? Ну решила девчонка позабавиться напоследок, развлечься с красивым мальчиком – почему бы и нет? А слуги, что же, уже не подходят для этой цели? Так, может, ей и не хочется со слугами, может, не по нраву они ей пришлись, хочется совсем с другим, с посторонним… А, может, даже сразу втроем – ему‑то, Алексею, какое дело? Всяк развлекается, как может. И с чего, скажите пожалуйста, он взял, что эта турчанка – чья‑то невеста? А вдруг – просто молодая вдова? Едет вступить, скажем, в долю наследства или еще по каким неотложным делам… Да‑а‑а… скорее – вдова. Ну, точно – вдовица, видал Алексей таких вот разбитных вдовушек, которые вовсе не прочь… Впрочем, ладно. Бог‑то с нею, с турчанкой, своих что ли забот мало?
И все же, все же…
Все же была в этой незнакомке какая‑то тайна, и молодой человек это хорошо чувствовал, можно даже сказать – остро. С некоторой игрою воображения… Скажите пожалуйста, и что вдовица… – Алексей уже так ее называл про себя – «вдовица» – …и что вдовица нашла в том прыщавом юнце? Положительно странная женщина, очень странная…
Юнец‑то был конечно же не прыщав, наоборот даже весьма симпатичен, только вот протопроедр почему‑то злился. Да, злился – уж себе‑то можно признаться – злился, что зараза‑турчанка предпочла юнца… А ведь заглядывалась – ну, видно было! – заглядывалась. Почему же не подошла? Законы шариата не позволяют? Да, не позволяют. Но ведь можно было послать слугу. Один из молодцов заглянул бы в каюту… или нет, лучше бы на палубе где‑нибудь подошел: здрасьте, мол, салам алейкум, некая красивая молодая особа предлагает вам приятно скоротать вечер. На дутаре, там, поиграть, песен попеть, отведать щербету. Пригласила бы… Ну, а дальше, уж конечно, пошло бы дело…
Алексей вздохнул и неожиданно улыбнулся собственным мыслям. Нет, ну надо же! Восхотел турчаночку, черт, как и не стыдно‑то! Позавидовал тому юнцу, мальчику смазливому, а сам‑то… Ну ровно подросток какой, честное слово! Все от безделья, нечего и говорить тут, от безделья и некого ощущения безопасности и больше чем наполовину сделанного дела. Было у Алексея такое вот ощущение, и не сказать чтоб – неизвестно с чего. С того все, и с сего! Из тюрьмы выбрался удачно, колдунью, бабку Гаркатиду, нашел, все вызнал, корабль этот, опять же, очень вовремя нарисовался, да и дальше – купец Керим‑сули, караван в Еголдаеву тьму, а уж там – Муравский шлях – и, считай, дома.
Ну, конечно, по пути еще всякое могло бы случиться, места неспокойные. И с Большой Орды могут Сейид‑Ахмет‑хана молодцы налететь, да и те же крымчаки да ногайцы… А ближе к русским землям и местных разбойничков по лесам хватало. Однако Алексей верил – пробьется, в первый раз, что ли? Тем более – все уж почти решено. От того и расслабился теперь, о бабе – турчанке этой, чтоб ей пусто было – думал. Вот вроде и не хотел – а думалось. И что ты будешь делать? Тьфу!
Отвлечься, поговорить – не с кем. Трое угрюмцев в каюте – не в счет, они и друг с другом‑то, похоже, не разговаривают. Послал Бог попутчиков – ну и хмыри попались. Впрочем, черт‑то и с ними. Однако ж время‑то как медленно тянется, Господи‑и‑и‑и…

Он вышел на палубу уже ночью, не спалось – все же душновато было, да и попутчики‑угрюмцы храпели. Прислонившись к резному парапету, Алексей долго смотрел на луну – хорошая была луна, полная, ясная; ветерок дул все тот же – попутный, паруса не спускали, судно шло и ночью, видать, шкипер хорошо знал путь. Свет луны – синевато‑голубой, призрачный, яркий – заливал палубу с лежащими людьми… словно трупы на поле битвы.
Протопроедр передернул плечами: невольно вспомнился штурм Константинополя, башибузуки, янычары, сипахи… И поруганная, погибшая лютой смертью жена. И отрубленная голова сына…
Нет! Господи, нет!
Вот он затем и плыл – чтобы ничего этого не было. Затем.
Чу! Что‑то скрипнуло слева. Молодой человек сжался в выемку парапета, спрятался, сам не зная, зачем? Стало вдруг любопытно – ведь скрипнула та самая дверь, в той самой каюте, где… Ну, где турчанка, вдовица… или кто она там была…
Опа! На палубу вышли двое… Ну да – один – усатый слуга, второй – тот самый юнец… Да нет! Не юнец! Непокрытая голова, длинные золотистые локоны, вспыхнувшие на миг в лунном свете, пока их обладательница не накинула капюшон. Девчонка! Однако… Однако…
Проводив незнакомку до лестницы, слуга остановился, что‑то шепнул… прижал к фальшборту! Ого! Не очень‑то он и почтителен. А девка‑то, девка… расхохоталась! Жеманно так расхохоталась, как смеются те женщины, что водятся в избытке на площади со статуей Афродиты – жрицы продажной любви, проститутки. Однако, однако… Это что же, получается, вдовица заказала не только мальчика, но и… но и девочку? Так, что ли, надобно понимать? Ну а как еще понимать? Сначала был юнец, потом… потом – шлюха. Ага! Вот усатый припал к девичьим губам… целуются! Боже! Опять кому‑то хорошо! Кому‑то…
И вдруг – крик. Не крик даже – зов. Из приоткрывшейся двери каюты.
Слуга вздрогнул, отпустил девку – с явным сожалением отпустил, тут и говорить нечего – прелестница засмеялась, обидно так, дразняще, только что не показала язык, было бы светло – так наверняка показала бы…
Слуга ушел на зов, скрылся за дверью, а жеманница, потянувшись, стала спускать вниз, на палубу…
Алексей покинул свое убежище и негромко позвал:
– Эй!
В конце концов – почему это кто‑то развлекается, а он…
– Ты кто, парень? – ничуть не испугавшись, спросила девчонка.
– Ты говоришь по‑гречески?
– Я – ромейка, из Фессалоник.
– А, – молодой человек тихонько засмеялся. – Знаю Фессалоники, хороший город. Это не про вас говорят, что вы даже умываетесь вином?
– Нет, не про нас, – расхохоталась и девушка. – Это про константинопольцев.
Так… она не из столицы. Это хорошо – не узнает, а то – мало ли… Как бы расспросить про турчанку? Впрочем, стоит ли? Гм… ну, раз уж начал… Только, конечно, надобно не сразу, сначала просто так поговорить, за жизнь…
К удивлению Алексея – хотя, чему тут удивляться, если подумать‑то? – беседа не затянулась. Собственно, ее почти и не было, беседы‑то…
– Проводи меня, – просто попросила девчонка и доверчиво протянула руку.
Они спустились на палубу, потом долго шли, осторожно перешагивая через спящих, пока, не остановились, наконец, у черного провала люка.
– Вот как? Ты живешь в трюме? – не удержался, пошутил протопроедр.
– Живу? – обернувшись, девчонка скинула капюшон – о, она оказалась милашкой! – и погладила Алексея по щеке. – А ты красивый парень.
– Ты тоже красавица.
– Знаешь, хочу спросить…
– Спроси…
– Не знаю, право, как и начать…
– Да спрашивай же!
– У тебя есть деньги?
– Ну… – молодой человек на миг замялся. – Немного есть. А сколько нужно?
– Цехин! Шучу – для тебя достаточно и серебра. Девять аспр… или этих, турецких, акче.
Акче! Вот уж ненавистное слово.
– Тебе вот прямо сейчас надо?
– Да!
– Ну… на…
Расстегнув кошель, молодой человек отсчитал деньги.
– Ты славный. Спасибо.
Поблагодарив, девчонка снова взяла Алексея за руку, внезапно потащив вниз, в разверстое жерло трюма.
– Куда ты меня…
– Не бойся! Идем же, идем… И… ты можешь говорить чуть потише?
Протопроедр обиделся – он вообще‑то мог бы и просто молчать, однако…
Однако вдруг почувствовал, как уперся во что‑то мягкое.
– Это корабельный канат, а там – сукно. Здесь мягко…
Мягко?
Какое‑то время – право слово, мгновенье или чуть больше – стояла полная тишина. Лишь какой‑то шорох… И темнота… И шепот…
– Милый…
Девчонка обвила Алексея руками, прижалась… уже обнаженная, с горячей шелковистою кожей…
Протопроедр ласково погладил прелестницу по спине, чувствуя, как нежные руки умело снимают с него одежду…
– Как тебя зовут?
– Алексей…
– Ты красивый парень… И не жадный. Ласкай же меня, ласкай! Поцелуй… вот здесь… теперь – здесь…
Молодой человек почувствовал, как ласкает губами затвердевший сосок… Жеманница застонала…
О, она знала толк в любви, положительно, знала! И отдалась, отдалась со всем пылом, так, что Алексей не скоро пришел в себя, очень и очень не скоро… Вокруг было темно и мягко, лишь в распахнутом – над головой – проеме мигали звезды, да серебряный свет луны тихо струился вниз, освещая сплетенные в порыве любовной неги тела.
– Ты хороший… ты… ты – лучший любовник!
– Ну надо же… А эта… – Алексей наконец почувствовал, что созрел для вопроса. – Та, турчанка, к которой ты… к которой тебя…
– Турчанка? Какая еще турчанка? Ах да…
Девчонка неожиданно расхохоталась, да так громко, что протопроедр испуганно посмотрел вверх – не дай бог, еще заглянет матрос ночной вахты.
– Что ты смеешься? С турчанкой ты смеялась так же?
– С турчанкой… ха‑ха‑ха… – девушка выгнулась, словно кошка. – Я поняла, о ком ты. Теперь удивлю. Ты спрашивал про турчанку… Так вот, представь: она – мужчина!
– Что? – Алексей поначалу не понял.
– А то. Она – мужчина, – со смехом повторила…

Глава 7
Лето 1454 г.
Монкастро – Муравский шлях
Торговцы

Продал за пять грошей Аполлофан трагедийный
Снаряженье богов: меч Геркулеса и щит,
Жаркую пасть Тизифоны, и Посейдона трезубец,
Девы Афины копье, и Артемиды колчан.
Боги, сидящие рядом с Зевсом, раздеты, разуты,
Чтобы торговцу на грош выпить и корку сжевать.
Агафий

…девушка.
Мужчина?! Воистину чудны дела твои, Господи. Ишь ты, замаскировался… верно, как и сам Алексей сейчас, сей хитрец бежит, скрывается от ищеек султана.
И ведь как ловко бежит, собака! Не отказывает себе в маленьких удовольствиях… как вот и протопроедр тоже сейчас не отказал… не отказался… Неплохая девчонка, м‑м‑м… Только вот берет дорого! Девять аспр – за такую сумму землекопу целый день работать, света белого не видя. Ну‑ка, поди, покопай‑ка! А тут… Не работа – одно удовольствие…
– Выпить хочешь? – Алексей хотел было подмигнуть прелестнице, да вспомнил, что вокруг‑то темно, все равно не увидит.
– И выпила бы, – засмеялась в темноте девушка. – У тебя есть?
– Найдем, – одеваясь, хохотнул протопроедр, он знал, как разговаривать с подобного рода женщинами – просто, без всяких ухаживаний и прочих жеманств.
Оделся, выбрался на палубу, осмотрелся. Подозвав вахтенного, зашептал что‑то тому на ухо. Матрос поначалу упрямился, да не на такого напал!
– Только не говори, что ты турок!
– Я из Фракии… Но – мусульманин.
– Ну вот. Я же тебе‑то пить не предлагаю. Сказано в Коране – «нельзя», значит – нельзя. Но ты и меня пойми, друг! Я же католик, а как же католику без вина?
– Латинянин, значит? – как‑то слишком уж неприязненно ухмыльнулся вахтенный.
– Сам ты латинянин. – Алексей нарочито громко расхохотался. – Сказано тебе – католик. Так вина сыщешь? Десять аспр.
– Десять?!!!
– Я хотел сказать – семь. – По реакции матроса протопроедр понял, что несколько переборщил.
– Нет уж, давай, как договаривались – за десятку, – глухо протянул фракиец.
Протопроедр лишь махнул рукой и отсчитав пять серебрях, протянул вахтенному:
– Задаток. Остальное – потом. Где вино‑то найдешь?
– Мое дело…
Усмехнувшись, вахтенный тщательно осмотрел каждую монетку – насколько это вообще возможно было сделать в свете луны – и, спрятав денежки в пояс, исчез где‑то за мачтой.
– К тебе пойдем? – уже одетая, выглянула из трюма прелестница.
– Нет. У меня слишком уж людно.
– Правильно. Нечего лишних людей за свой счет угощать. Останемся здесь?
– Как скажешь.
Вино неожиданно оказалось вкусным – еще бы, за такую‑то цену! – терпким, кисло‑сладким, приятным – всю жизнь бы только такое и пил.
– И я бы – тоже! – охотно поддержала девчонка.
– Тебя хоть как звать‑то, чудо?
– Летения.
– А сколько лет?
– Пятнадцать… Да ла‑а‑адно… Семнадцатый. Что там, вино уже кончилось?
Алексей хохотнул:
– Да есть, и много.
– Чего же не наливаешь?
– Спросить хочу… Та турчанка… турок…
– Ой, странный человек! – Летения ненадолго замялась. – Знаешь – вся морда замотана. Ну, тряпицей или шарфом – одни глаза торчат.
– Прячется от кого‑то, – наполнив глиняные кружки, негромко произнес протопроедр.
– Прячется? Да нет, не похоже, – внезапно огорошила девушка. – Уж ты мне поверь, видала я людей, которые прятались… Так они себя не ведут!
– Как – так?
– А так! В каюту девок не заказывают… и не только девок. Знаешь, есть такие парни, что вроде девок, тоже для тех же услуг…
Запьянев, девчонка разговорилась – мела языком, что дворник метлою, Алексей не успевал поддакивать.
– И что тот парень? – протопроедр вспомнил смазливого юнца. Так вот оно в чем дело, оказывается!
– Это Фируз, его многие знают, – тут же просветила Летения, явно довольная тем, что ее внимательно слушают, видать, не очень‑то часто такое и было, а хотелось, хотелось почувствовать себя значимой, ну, хоть в чем‑то, хотелось… Клиентам же, увы, хотелось другого – уж точно, не слов, да не россказней.
– Вот я и говорю, – хлебнув, девчонка продолжила. – Фируз, потом – я, нас же заказывать надобно, у толстяка Гарима, ну, шкипера… А что знает Гарим – то знают и турки. То всем ведомо, и этому странному мужику – тоже. Я видала – заходил к нему Гарим, так вот, тот мужчина его ни капельки не боится. Наоборот – шкипер перед ним стелется, уж как и ублажить, не знает.
– Хм… – Алексей пожал плечами. – Тогда зачем лицо заматывать?
– Кто его знает? – Летения понизила голос. – Я думаю – лихорадка у него когда‑то была. Ну, знаешь, после которой лицо обезображивается…
– А, оспа…
– Как ты назвал? Не слышала… Но, лихорадка, точно! Иначе с чего морду прятать?
– Это перед тобой‑то?
– А есть и такие, что стесняются!
Прелестница вдруг замолчала, видать обиделась.
– Ну‑ну, что случилось? – протопроедр прижал девчонку к себе, погладил по локонам. – Продолжай, продолжай. Очень ты интересно рассказываешь… интересно и очень неглупо. Хочу заметить, Летения, – ты весьма наблюдательна.
– Правда?! – девчонка обрадованно встрепенулась, дернулась, словно бы крылья выросли. – Ты не смотри – я много о чем говорить умею. Хочешь – о философии, а хочешь – о театре.
– Иди‑ка! – не поверил молодой человек. – И о театре даже?
– Могу Софокла прочесть… Прочесть?
Алексей замахал руками – Софокла тут только и не хватало:
– Да верю, верю. Слушай, не сочти за грубость… А ты не боишься так вот, со всякими?
Девчонка снова замолкла, правда, на этот раз – ненадолго, она вообще оказалась из необидчивых:
– А хоть бы и боюсь, так что с того? Ты меня сам позвал, без шкипера, тебе могу и сказать – Гарим, если что, в море выкинет. Возьмет да сбросит с борта, бывали случаи… – Летения тихонько вздохнула. – Не хотелось бы на себе испытать… Да и так, «Путь Кормильца» – место хорошее, на берегу‑то попробуй, такое найди! Выгонит Гарим – куда подамся? Оно, конечно, можно и в городе подыскать местечко – так ведь все хорошее там уже занято. А здесь неплохо, нет, правда, неплохо. Шкипер не такой уж тиран, да и народ попадается все время разный… интересно.
– Как вот с тем чудным турком?
– А? Ну да, с ним тоже… Не юноша, но тело молодое, чистое. А вот лицом, верно, урод… Ну, да бог с ним. А вот как‑то с месяц назад плыли у нас паломники, так послушай, что было… Это же ужас просто! А еще считаются святыми людьми! Умора!
Летения болтала уже без умолку – видать, и в самом деле любила поговорить, Алексей слушал ее вполуха, понемножку проваливаясь в сон – ну, какое ему было дело до устроенного хозяином судна притона (здесь же, на корабле, что очень удобно для состоятельных путников, впрочем, и не только для состоятельных, иногда – Летения говорила – соглашались и за медяхи работать)? Так же, по сути своей, не было протопроедру никакого дела до странного, переодетого женщиной турка, напропалую пользующегося услугами имеющихся на корабле проституток обоего пола. Ну, какая кому разница? Каждый зарабатывает свой хлеб, как может.

Дружок шкипера Гарима торговец Керим‑сули в своей европейской лоскости ничуть не походил на татарина, даже на литовского татарина, хотя, конечно, татарин татарину рознь. Невысокий, весь какой‑то проворный, ловкий, Керим‑сули и выглядел вполне по‑европейски, точнее сказать – как какой‑нибудь польский шляхтич, не магнат, но и не из самых бедных, загоновых, так сказать – средней руки. Изумрудно‑зеленый, с витыми шнурами, кунтуш доброго английского сукна, бордовый берет с павлиньим пером, шаровары алого бархата, низкие, с вырезами по голенищу, сапоги, золоченый пояс. На поясе не только кошель, но и сабля в синих сафьяновых ножнах. Керим‑сули и внешне – никакой не татарин, какими почему‑то привыкли их считать северо‑русские обыватели: не темновлас, не черноглаз, не раскос, упаси, боже! Вполне европейское лицо, волосы – редковатые, светлые, на плечи падают патлами, небольшая бородка, усы, тонкий, с горбинкою нос, глаза… глаза светлые, не поймешь какого цвета – светло‑голубые, серые ли, может, чуть зеленоватые даже, на первый раз и не скажешь, не поймешь, одно только и видно, что светлые. И взгляд такой… бегающий какой‑то, неприятный.
Гарим сказал ему что‑то, указывая на подошедшего Алексея. Керим‑сули проворно скинул берет и слегка поклонился – вежливо, как и принято в княжестве.
– Говорят, вы идете в Еголдаеву тьму?
– Д‑да, – поглядев на кормщика, как‑то не очень уверенно отозвался торговец. – Иду. Только – через владения Глинских!
– Да это меня бы устроило, – улыбнулся протопроедр. – Возьмете с собой?
– До Еголдаевой?
– До нее. А там уж – по Муравскому шляху.
Керим‑сули усмехнулся, кивнул:
– По нему и поедем.
– Ну, вот и сладились, – с каким‑то умилением закивал шкипер. – Ну, вот и славно.
И почему‑то потер руки.
Алексей удивился – ему‑то чем все славно? – да не придал значения. Люди ведь разные бывают – мало ли.
Вообще‑то Монкастро ему понравилось. Небольшой такой городок, вполне даже европейского вида – крепость с мощными зубчатыми стенами, башнями, подъемными мостами. Ну, и пристань, конечно, рядом – а у причалов чьих только кораблей нет! Каких только людей не встретишь! Кривоногие кочевники, приведшие на продажу коней и рабынь, светлобородые новгородцы, литовцы в длинных зеленых плащах, арабы в белых бурнусах, какие‑то вообще непонятного облика личности – смуглые до черноты, в чалмах. Неужели – из Индии?
Сходя с корабля, протопроедр тепло простился с Летенией, та даже чмокнула его на дорожку в щеку да, никого не стесняясь, пожелала удачного пути.
– Даст Бог, может, еще и свидимся!
Шкипер Гарим, видя то, ухмыльнулся:
– Осмелюсь спросить, уважаемый… Что, глянулась девка?
Алексей сразу насторожился:
– А что?
– Да так… Думаю, не украла ль чего? Ежели что – управу найдем, скажи только!
– Да нет, не украла… Послушай‑ка, любезнейший Гарим, если ты насчет оплаты…
Шкипер весело расхохотался:
– Об этом не беспокойся, Летения – девушка с пониманием, давно уже поделилась, отдала, сколько нужно. Может быть, она, конечно, с тебя и больше взяла – ну, уж это пусть на ее совести, – толстяк прищурился. – Конечно, можешь пожаловаться, но…
Алексей замахал руками:
– Нет, жаловаться не стану – все хорошо было.
– Вот и я рад, что хорошо.
– Помнится, ты говорил о своем друге‑торговце? – на ходу напомнил протопроедр.
Шкипер остановился, осклабился:
– А, вижу, не забыл! Керим‑сули его зовут… Вот что: ты походи пока, а я с ним увижусь… к обеду в «Рогатый шлем» подойди, есть тут такая таверна, все ее знают.
– «Рогатый шлем»? Хорошо.
На том и сладились.
Алексей походил по рынку, полюбовался на товары, да на купцов, а, как зазвонили колокола на храме, спросил у первого попавшегося мальчишки про «Рогатый шлем», да направился прямиком к таверне, где – издали еще – углядел толстяка‑шкипера в компании какого‑то франта.
Подошел…
Торговец был сама любезность, однако, молодого человека не покидало такое чувство, будто бы купец не очень‑то и доволен попутчиком – все глазами зыркал, хмурился… Хотя ему‑то какое дело? Все равно ведь по своим делам ехать. Странный тип. Впрочем, чужая душа – потемки.
– Отправляемся завтра с утра, – предупредил торговец. – Раненько. Так что вы, любезнейший, не опаздывайте.
– А что такая спешка? – удивился протопроедр.
– Татары, – Керим‑сули скривился. – Сейид‑Ахметовой орды людишки. Говорят, их у самого шляха видели.
– А крымчаки вам не опасны?
– С ними договорились уже, – купец потер ухо. – Крымцы – люди серьезные, просто так по степи шастать не будут – далеко им. Вот если в набег – тогда оно понятно. Однако в набег они сейчас не пойдут – осень скоро, дожди. Хороший набег – он всегда по весне иль зимою.
– Не знал, – Алексей со знанием дела покачал головой. – Не знал, что Сейид‑Ахметовы на дорогах шалят.
– Еще ушкуйники, бывает, налетят, с Новгорода. Эти вообще никого не жалеют! Правда, разбойничают только по рекам на стругах своих, ушкуях.
Протопроедр про ушкуйников тоже слыхал – опасность была серьезная. Правда, Муравский шлях от больших‑то рек не так уж и близок. Не очень‑то далек, да, но ведь и не близок, так что с ушкуйниками, даст Бог, разминутся.
С тем и сладились.
Немного подумав, Алексей воспользовался любезным предложением шкипера и провел ночь на корабле, все в той же каюте, на этот раз – слава Господу – пустой. Хм… странно, что пустой – угрюмцы ведь говорили, что плыли в Кафу? А где же они тогда? Воспользовавшись остановкой, свалили в город и пустились во все тяжкие? Маловероятно – им и здесь, на корабле, никто не мешал пуститься, благо тут, стараниями шкипера, все условия и на любой вкус. Протопроедр вспомнил смазливого юнца и хмыкнул – вот уж, точно – на любой вкус. Интересно, а где тот любвеобильный турок, любитель путешествовать инкогнито? Тоже сошел? Или плывет дальше – в Кафу? Вот, кстати, тоже интересно – турецкое судно спокойно швартуется в генуэзских портах. Хотя, с другой стороны – почему б не швартоваться? И тут, опять же, не только в деньгах дело, хотя и в них тоже. А еще – генуэзцы давно уже стараются не беспокоить по пустякам турок. Поприжали хвосты после того, как пал Константинополь! Подождите, аукнется еще и вам это падение, аукнется – и очень‑очень скоро.
Алексей нарочно пошатался еще по кормовой палубе – теплым‑то вечером чего бы не погулять? Думал, может, увидит если и не самого турка, так тех, усатых… Нет. Никого не было. Да и черт‑то с ними со всеми. Жаль вот, Летении нигде не видать, шкипер сказал – в город отправилась, повеселиться. А почему бы и нет, право слово?
Без толку проходив почти до самой ночи, молодой человек убрался в свою каюту и, заказав прямо туда ужин – пахучий козий сыр, оливки, жаренную на вертеле рыбу, лепешки и кувшинчик вина, – немного подкрепясь, улегся спать. Слава Господу, неразговорчивые угрюмцы‑попутчики так и не вернулись, видать, им тоже нужно было в Монкастро, а не в Кафу. Или просто зависли где‑нибудь в городе – случается и с угрюмыми людьми. Черт с ними.
В борт ласково билась волна, пахло – слабо – вином и – сильно – сыром. Положив голову на заплечный мешок, Алексей тут же закрыл глаза и провалился в черную тугую дрему. Как частенько бывало, ему снился концерт «Арии», любимейшей с детских лет группы.

С утра выехали, покатили тремя повозками по росному лугу, слушая, как неподалеку, в болотце, перекликаются коростели. Солнце едва‑едва встало, пробиваясь теплыми золотисто‑оранжевыми лучами сквозь ветви виноградников и олив, во множестве располагавшихся близ города. Миновав сады, дорога некоторое время тянулась вдоль моря – хорошо было видно синее, уходящее в туманную дымку марево, даже шум волн слышен. Дорога оказалась довольно многолюдной – навстречу то и дело попадались повозки, груженные сеном арбы, навьюченные тюками лошади и ослы. В основном все спешили в город, попутных было мало, да и те – все больше одинокие, куда‑то спешащие всадники.
Почти всем встречным‑попутным Керим‑сули приветливо кивал, а с некоторыми даже перебрасывался целыми фразами насчет будущего урожая и проделок ордынских татар. Все же остальное время купчина молчал, и все попытки Алексея вызвать его на разговор оканчивались ничем. Приказчики и слуги купца – как на подбор, видные мускулистые парни – тоже многословием не отличались. Даже возница – и тот на все вопросы протопроедра отвечал односложно. Видя такое дело, молодой человек махнул на беседы рукой и принялся молча любоваться пейзажем, который, особенно в первый день пути, того стоил. Потом стало поскучнее, а, как переправились через какую‑то широкую реку, дорога и вовсе пошла степью, широкой, необозримой, которой не было, казалось, ни конца и ни края. Пахучие, под брюхо коня, травы шумели голубовато‑зеленым морем, горько пахло полынью и сладко – клевером. Наезженная возами колея стала и не видна почти, солнце пекло, и в синем, блеклом небе, высматривая добычу, хищно кружил коршун. Из‑под копыт коней с тревожным криком то и дело выпархивали куропатки и жаворонки, изредка попадались рощицы, а так – степь да степь кругом, не за что зацепиться взгляду.
Ночевали прямо под открытым небом, а кое‑кто – под возами. Спалось хорошо, ночами становилось заметно прохладней, молодой месяц и звезды над головой сверкали так ярко, что, наверное, можно было б читать.
Алексей, опять же, от нечего делать, все эти дни всматривался в караванщиков, стараясь определить – каким же именно товаром торгует Керим‑сули? Пока в этом смысле ничего почему‑то не получалось – ну, не угадывалось, и все тут, хоть и был протопроедр, несмотря на молодость, человеком опытным. Кроме трех, запряженных медлительными волами, повозок, тщательно накрытых рогожею, еще имелось с десяток лошадей, навьюченных какими‑то тюками. Что везли – про то караванщики ни в какие подробности не вдавались – так, мол, товарец. Любопытный Алексей как‑то на ночлеге улучил момент, заглянул и в тюки, и под рогожки… много куда заглянул. А потом всю дорогу чесал затылок – ну никак не мог понять, как так может быть? Вот, к примеру, тюки. В одном – дорогой аксамит и дешевая камка, в другом – сукно и шелк, в третьем – тоже какой‑то разнобой. А в возах, под рогожками – дорожные припасы, оружие, несколько амфор с вином или оливковым маслом, какие‑то плетеные корзины, фляги, коробочки – и все это свалено навалом, безо всякого порядка, полное впечатление, что собирались наспех! Вот именно, что наспех – ежели ты уважающий себя купец, так явно не будешь кидать в один тюк разного сорта ткани, да еще в разных отрезах, да и по размеру разные. Не то что неудобно, но и запутаться можно, особенно ежели где в пути поторговать придется. И еще – во время переправы – заметил протопроедр, что не очень‑то и берегли караванщики свой товар, перекидывали запросто, один тюк даже в реку свалился – и никто доставать не полез! Вот так торговцы! Странные. Впрочем – их дело. Везут – и везут. Поговорить, правда, толком не с кем, ну а так – вполне даже приятное путешествие, сиди себе на возу, ноги свесив, да слушай протяжные длинные песни.
Пару раз, правда, показывались на горизонте разъезды, ничуть, впрочем, не тревожившие безмятежный взор Керима‑сули. То ли он точно знал, что не нападут, то ли надеялся на своих приказчиков. А что? Парни дюжие, хваткие, наверняка и с оружием управятся ловко… куда ловчее, чем со своим товаром.
А еще Алексей как‑то ночью заметил позади костры. Не так уж и далеко, километра три‑четыре. Интересно, кто б это? Разбойники? А тем какой смысл костры жечь, внимание к себе привлекать? Скорее всего – попутный караван, тогда, верно, есть смысл его подождать – благо рядом, – да потом и ехать себе вместе, все ж куда безопаснее.
Подумав, молодой человек поутру сказал об этом Кериму‑сули. Купец в ответ улыбнулся и покачал головою:
– Нет, мы не будем их ждать, уважаемый. И не поедем вместе.
– Да почему ж?
– Это, как бы тебе сказать? Не настоящие наши враги, а… враги торговые.
Торговые враги? Ах, конкуренты. Ну, тогда все понятно. Кивнув, протопроедр спросил только:
– А они нам не навредят?
– Побоятся! – глухо расхохотался татарин.
Так и ехали: один караван – впереди, другой – в трех‑четырех верстах – сзади. А, может, там, позади, были еще и третий, и четвертый, и пятый… Все ехали раздельно, потому как «торговые враги», конкуренты. Вот блин, мать ити, политика‑то!
По ночам, правда, Керим‑сули выставлял посты – пару‑тройку парней с короткими копьями‑сулицами, значит, все же опасался разбойников.
– Дикое поле, – показывая рукою на степь, ухмылялся купец. – Не должно бы сейчас быть никого, да кто его знает? От мелочи отобьемся!
– А от крупных?
– А крупные не нападут!
И снова хохочет, зараза, словно бы точно знает. А ведь наверняка же – и знает. Иначе б так себя не вел.
На очередной ночлег остановились в виду какой‑то широкой реки, Алексей подозревал, что река эта – Днепр, чуть севернее – приток – Ворскла – там уже начинаются владения Глинских, там уж совсем никого опасаться не надобно, там уж – свои, великого князя литовского Казимира люди. От Глинска – тоже небольшой такой городок, Алексей знал – до Еголдаевой тьмы не так уж и долго, а там… Там по Муравскому шляху – домой. Сколько займет по времени? Недели две, уж никак не меньше. Что ж, поезда, самолеты и автобаны еще не изобрели, придется вот так – по шляху и хорошо – не пешком. Кстати, надобно будет купить коня – после Еголдаевой тьмы одному придется. Конечно, хорошо бы еще попутчиков найти, может, и тут повезет? Ну, до того еще далече, еще через Днепр не переправились, Глинск не проехали.
Приказчикии запалил костер, поужинали да принялись укладываться спать. Алексей, как всегда, расстелил плащ в траве у самого воза. Деньки стояли погожие, жаркие, дождей вроде не ожидалось. Керим‑сули выставил в караул троих – парни смеялись, переговаривались, перешучивались – это они с попутчиком были неразговорчивы, а уж между собой…
– Напрасно купец тревожится, уже ведь почти дома.
– Вот именно, что – почти. Хозяин знает, что делает.
– Так крымцы же клялись не трогать.
– Это их хан клялся. Да и, окромя крымцев, за чужим добром тут много охотников есть.
– Ничо! Мелкие‑то шайки ужо поразгоним!
– Эх, Митря, Митря… Все б тебе саблей махать!
– А и то! Давненько уж не махал, соскучился.
– Ишь, соскучился он…
Переговариваясь, караульщики скрылись в кустах.
Алексей покачал головой – ну и ну – соскучился приказчик по сабельке! Словно и не приказчик, а тать, разбойник какой. Улегся, накрылся епанчею. Закрыл глаза, чувствуя, как отдает тепло уставшая от дневного зноя земля. А с реки тянуло прохладою, хоть и тихо было кругом, безветренно, на кустах ни один листочек не шелохнется, ни одна веточка… Только – чу! Вдруг тревожно закричала птица!
Протопроедр проснулся – уж больно резок оказался крик. Прислушался… Нет, вроде все спокойно кругом, тихо. Да и караульщики…
Ага! Вот снова крик. И шум крыльев – явно потревожили… Кто? Может, те же приказчики шуткуют? Так с чего б им?
Нет, птицы просто так шума производить не будут. Алексей, как бывший воин пограничной стражи – акрит, – это хорошо знал, в акритах учили на совесть. Ну, точно, крадется кто‑то!
И – совсем улетучился куда‑то сон. Враз! Протопроедр напрягся, бесшумно вытаскивая из ножен кинжал. Пожалел – эх, меч бы или саблю, да хотя бы сулицу. Усмехнулся, затаив дыхание, огляделся вокруг. Костерок‑то угас почти, так, едва шаял, однако ночка звездной была, да еще месяц – видать и кусты, и дорожку, и тропку. Где‑то на тропке – Алексей знал – караульщик, так же – и на дороге, а вот в кустах… кто его знает, про кусты‑то? Может, через них тоже какая тропа есть?
Разбудить купца? Поднять тревогу? А если зря все! Может, действительно, приказчики птицу вспугнули? По малой нужде кто‑нибудь отошел и…
Снова крик! На этот раз – явно человеческий, слабый… предсмертный! Уж таких‑то вскриков Алексей в пограничной страже наслушался. Ага! Шаги! Осторожные, легкие… Оп! Уже по кустам…
– Хэй‑гей! Тревога!!!
Молодой человек успел крикнуть, прежде чем в то место, где он только что был, вонзилось метательное копье! Все вокруг повскакали, зашевелились, а из кустов навалились… кто это был – черт их там знает, разбойники, тати. Часть – вроде раскосые, татары, а часть – бородачи – не разберешь, интернационал полный. Да и не так уж и много их было – десятка полтора, вряд ли больше – расчет на внезапность делался да на беспечность купеческую.
– Ату‑у‑у!!! Ату‑у‑у!!! – будто науськивая собак, заорали тати.
Откатившийся в сторону Алексей живо вскочил на ноги с другой стороны повозки.
– Ату‑у‑у!!!
Вжик – кто‑то прямо над головой – сабелькой! Хорошо, успел присесть… а теперь – кинжал… Ага! Завизжал, вражина, получил в брюхо… Ну, кто еще здесь?
Торговцы, надо отдать им должное, вмиг просекли опасность. Выскочили – кто в чем был, – однако все – с оружием. У кого копье, у кого кистень, у кого и сабля.
Зазвенело кругом, закричало, запыхтело, заухало – началась сеча!
– А ну, ну, подходи! Н‑на!!!
– Ату‑у‑у‑у!!!
– Бей его, дядько Кузьма, бей!
– Слева, слева смотри!
– Ухх!!!
– Ату‑у‑у‑у!!!
– Да слева же!
И торговцы, и нападавшие инстинктивно выскочили к костру, к пустоши, к звездному свету – хоть что‑то видать, не сражаться же в полной тьме! Кто‑то запоздало запалил факел… тотчас же выпавший наземь, в траву… вот‑вот вспыхнет… Нет, затоптали!
– Хэк!
Протопроедр отпрянул, пытаясь угадать, кто здесь чужой, а кто свой? Особенно‑то сомневаться было некогда – нападает, машет кистенем‑сабелькой – значит, враг. Значит – в брюхо ему, в сердце, в горло! На, получай, на!
Кинжал против копья, конечно, мало что стоит, однако это днем, а сейчас – ночь, пусть даже и ясная, звездная, но ведь луна – не солнце. Алексей дернулся в сторону и, вытягиваясь, упал, пропустив над собою острие сулицы. И тут же ухватил рукою за древко, дернул с силою… вражина не удержался, упал… прямо на острие кинжала! Короткий вскрик – труп… А тут так только! Или – ты, или – тебя, жалеть некого.
Взяв в руки копье, протопроедр почувствовал себя куда как увереннее, даже закричал что‑то… В ответ послышалось грозное:
– Ату‑у‑у‑у! Ату‑у‑у‑у!
Ага, это вражины. Видать, специально придумали такой клич, чтоб в темноте своих не перерезать.
– Ату‑у‑у‑у! Ату‑у‑у‑у!
Ну, будет вам сейчас – ату‑у‑у‑у…
Алексей бросился в гущу врагов… темно… На бегу ударил копьем одного, второго, третьего… Какая тут, к черту, точность – в своих бы не угодить. А, похоже, зацепил одного… ну да, вон, словно сноп, повалился, завыл…
И, кажется, светлее стало. Да‑да, светлее – за рекой, на востоке, алела уже заря.
Взяв копье в обе руки, как шест, Алексей ловкими ударами отбил натиск и ударил одного из зазевавшихся вражин в шею… Супостат завыл, захрипел. Эх, жаль – тупым концом, а то бы захлюпал…
И снова натиск! На этот раз враги были куда осторожней, да и светлее стало. Один обходил слева, второй – справа. Оба с саблями. Позади и чуть впереди, и вон там, дальше – тоже дрались, так, что было пока не понять, где свои, где чужие. Да и некогда, честно говоря, понимать‑то!
Удар!
Это напал тот, что слева.
Протопроедр качнул копьем, отбил клинок… и одновременно увернулся от правого… О, тот оказался очень неплохим бойцом! Коренастый, жилистый, в мохнатой шапке и панцире из блестящей кожи. Конечно, для копья такой панцирь – не преграда. Но это ж надо изловчиться ударить… тут не всякий удар пойдет, далеко не всякий…
А вот держи‑ка!
Эх!!! Жаль, соскользнул… Хороший панцирь, хороший…
Супостат отпрыгнул, блеснул глазами раскосыми, заурчал, заругался, махнул саблюкой… Алексей отпрянул… едва не попав под удар того, что слева! Ух, как просвистел клинок, еще немного бы – и отрубил пальцы, а так… так лишь задел предплечье, раскровянил… Сильно раскровянил‑то, эвон, как хлещет юшка, унять бы, перевязать, да где уж теперь…
Как и всегда бывало раньше, нанесенная рана вызвала у Алексея вовсе не тупую и бешеную злобу, а, наоборот – расчетливую холодность. Протопроедр весь как‑то собрался, стал еще более внимательным, ловким: знал теперь – долго ему не выстоять. А значит, нужно было поскорей решить что‑то с этими двоими, хотя бы пока с этими…
Тот, что слева – молодой бородатый тать – ухмылялся, видно было, уже можно было рассмотреть, светало.
Ухмыляйся, ухмыляйся, гад…
Алексей соображал в секунды и столь же быстро действовал. Вот отбил – специально с натугой отбил – очередной удар. Вот упал на одно колено… Вот выронил копье…
Вражины разом подняли сабли…
Алексей тут же подхватил копье…
А дальше – молнией!
Тупым концом – левому – в грудь, правому – острием – в шею.
Ага!!!
Затем выхватить кинжал, метнуть… Вот вам!
Быстро подхватить из травы саблю… Обернуться… Господи! Откуда их столько!
Оглянувшись назад, протопроедр заметно приуныл, увидев позади себя пятерых всадников – раскосых, ухмыляющихся… А ведь битва еще не была кончена – продолжалась. Вон – машет мечом Керим‑сули, навалив перед собой целую гору врагов, вон, сбившись в сплоченную группу, умело отбиваются приказчики.
А, все равно теперь! Светло! А у всадников, между прочим, луки… Перестреляют всех, как куропаток. Бежать, бежать надобно – вот, нырнуть в кусты…
Молодой человек так бы и сделал бы, да не успел… Даже не сообразил сперва, что случилось.
Просто выскочили из кустов четверо на лихих конях, взвили лошадей на дыбы и – с ходу – взяли вражин в стрелы! Те так и попадали, словно подкошенные снопы, видно, с той стороны никакой подлянки не ждали…
А вот, нате вам!
Ну, теперь поглядим… теперь то уж…
Алексей возликовал!
Уж теперь‑то с остальными и сами справимся.
Хищно поводя саблей, обернулся к спасителям… а те почему‑то уже повернули коней, словно бы собрались уезжать… Да ведь и собрались! Ухмыляясь, махнули руками – мол, дальше уж сами… Рванули коней галопом через кусты…
Алексей закусил губу… Узнал! Узнал! Не одного, двоих… Усачи! Те самые усачи, слуги…

Глава 8
Сентябрь 1454 г. Муравский шлях – Верховские княжества
Болотина

В чьем подчиненьи растений разряды?
Оливы благие Девы‑Паллады надел.
Комит Хартуларий

…таящего свой лик любвеобильного турка! Они, они – у Алексея, в силу особенностей службы в сыскном ведомстве, память на лица развита была хорошо. Не мог ошибиться, тем более что давно уже рассвело. Интересно, что же, выходит, таинственный незнакомец с «Пути Кормильца» тоже едет в Еголдаеву тьму? Или – к Глинским. А очень может быть! И воспользовался для своих целей конкурентами Керима‑сули – торговыми врагами. Что же они тогда на выручку‑то ринулись?
Сам Керим‑сули (как давно уже понял протопроедр – хитрован тот еще) насчет неведомых помощников ничего не пояснил – так, мол, взялись откуда‑то – и слава Господу. Он так и выразился – слава Господу, а не Аллаху, видать, был крещеным. Что же касаемо ночных татей, то в них караванщики с уверенностью опознали людишек из шайки знаменитого в определенных кругах Васьки Ноздри, месяца два тому назад наголову разгромленной войсками Казимира Ягеллона, Божьею милостию короля Польши и великого князя Литовского. Разгромить‑то разгромили, да, похоже, не всех – остатки шайки по‑прежнему промышляли в междуречье Днепра и Ворсклы, и даже вот перебрались на правый берег.
Наскоро похоронив погибших – и своих, и татей – небольшой караван Керима‑сули быстро тронулся в путь. Переправившись через Днепр на перевозе, покатили вдоль Ворсклы‑реки, по земле, пожалованной литовским князем Глинским. Путь оказался вполне безопасным, людным. Ночевали в селах, ни в какие города не въезжали, а вскоре и совсем повернули на юг, к Еголдаевой тьме – так назывались земли, пожалованные великим князем Литовским служилым татарам. По ним уже ехали Муравским шляхом – дорогой широкою, многолюдною, пыльною.
– Откель, братцы? – приветствуя, интересовались встречные‑поперечные.
– С Монкастры, земли фрязинской, – уверенно отвечал Керим‑сули. – По делам торговым к Еголдаям заедем, а потом домой, в Глинск.
Как Алексей не оглядывался, а все не мог заметить позади усатых. Да и как их заметишь‑то? Эвон сколько народу – все возы, возы, возы… С сеном, с овощами, с медовыми бочонками, с продуктами разными – оно и понятно, август, сентябрь скоро.
В Еголдаевой тьме городов больших не было, почитай, одни села. Там вроде как расторговались, правда, недолго, да Алексей и не смотрел на торги – думал, как бы сторговать коня, да так, чтоб хитрован купец не заметил. Ближе к полудню сторговал‑таки у одного цыгана, у него ж и дознался – сегодня с утра еще тульские купцы‑гости по Муравскому шляху домой подались.
– С утра, говоришь? – у молодого человека захолонуло сердце – успеть бы!
– С утра, у утра, – покивал цыган. – Не с такого и раннего. Ежели поспешишь сейчас – к ночи нагонишь.
Протопроедр уже и собрался было последовать сему совету – ускакать не прощаясь. Да вот беда, встретился на базаре с купцом. Керим‑сули коня заценил – языком поцокал, знатный, сказал, жеребец, только вот купил ты его дорого – почитай в две цены.
– Как две цены? – молодой человек возмущенно хмыкнул. – Разве тут так кони дешевы?
– То‑то, что не дороги, – ухмыльнулся купец. – Спросил бы, преж чем покупать – посоветовал бы, а так… Ну, ладно – купил так купил, нам уж с тобой больше не по пути, пошли прощаться.
О! Не по пути! Да и слава богу! Уж теперь без вас, хитрованов, как‑нибудь, не столь уж и много осталось, туляков бы только догнать, тех, про которых цыган говаривал. Не хотелось, конечно, прощаться – время зазря терять, да уж теперь куда деться? Взять да сорваться – невежливо.
Пришли на постоялый двор, посидели чуток – Алексей сразу предупредил, что времени у него и нет почти, надобно, мол, поспешать.
– Поди, гостей тульских догнать хочешь? – усмехнулся Керим‑сули. Вот ведь черт – догадался!
– Их.
– Ну, тогда поспешай, удачного тебе пути.
– И вам всем за все спасибо.
Раскланялись, выпили – Керим‑сули специально за хорошим вином слугу посылал, так ждали, пока прибежит, правда, недолго – пока то да се – уж время и ехать, никак больше нельзя засиживаться.
Все Керимовы караванщики разом из‑за стола встали:
– Доброго пути!
Алексей поклонился, руку к сердцу прижав, отвязал от коновязи коня… Господи, Керим‑сули в дорогу еще и провизии, и вина дал – две переметных сумы. Отяжелел конь, однако ж – запас карман не тянет. Кто знает, удастся ли быстро догнать туляков, может, там, в пути, и одному придется – а денег‑то уже кот наплакал. Особенно – после покупки коня. Поторопился, купил втридорога, однако ж, с другой стороны – как тут не торопиться? Едешь‑едешь, все никак не приехать – надоело!

Как ни гнал лошадь протопроедр, а все ж не успел до ночи, пришлось заночевать в лесочке, рядом с узенькой речкою, ручьем почти что. Пацаны лошадей в ночном пасли, жгли костер без опаски – татар в набег сейчас, по осени, к дождям, никто не ждал, потому не опасались особо. Алексей, огонь заметив, спешился, коня привязал, прошмыгнул к реке незаметненько, так, что ни одна веточка не хрустнула, увидал пацанов… тут и собака взлаяла. Тогда уж молодой человек поднялся, пошел, не скрываясь:
– Бог в помощь, робяты, собака‑то не укусит?
– Не укусит. Ты один, что ли?
– Один. Тульских гостей догоняю.
– А‑а‑а… Тут допреж тебя четверо таких догоняк промчалось. Не знаем, догонят ли. Иди, мил человек, к костру, ушицы похлебай с нами. Конь‑то не твой в орешнике ржет?
– Мой.
– Так веди сюда. Волков‑то посейчас нет, да мало ль что?
– А вы‑то чьи будете?
– Тутошние, беломосцы.
О как, беломосцы! Стало быть – люди вольные, не какие‑нибудь там холопы‑рядовичи‑закупы!
Славные оказались пацаны – разговорчивые, не жадные:
– Ты хлебай, хлебай, ушицу‑то! Добрая ушица, налимья.
Алексей подумал‑подумал, да достал из сум переметных припасы, те, что Керим‑сули пожаловал: хлеба пшеничного каравай, да сыра кружок, да вина фляжку плетеную. Угостил ребят:
– Кушайте!
– Благодарствуем, дяденька!
– Вино только, смотрите, водицей разбавьте, так не вздумайте пить – запьянеете.
Мальцы засмеялись:
– Да что ты, дяденька, – нешто мы пьяницы?
Под вино, да под ушицу, да под песню негромкую путник и уснул незаметненько – отвалился в сторону, в травушку, да и захрапел – умаялся. Кто‑то из ребят его холстиной накрыл – спи, мил человеце! Отдыхай, а уж мы‑то мешать не станем.
Незнамо почему, а доверял Алексей ребятам – может, потому, что лица у всех были родные, русские, да васильковые глаза, да волосы белобрысыми копнами… Знал почему‑то – не возьмут пацаны ничего, не схитят, даже если б что и было.
Не схитили. Даже чего не съели, не выпили – аккуратно в холстиночку завернули – да в суму. Алексей раненько утром встал, умылся в речушке – мальчишки спали уже. Нет, впрочем, не все – один у костра потухшего носом клевал – караулил.
Путник улыбнулся, позвал тихонько:
– Эй, братец! Эй!
Потряс мальчишку за плечо, тот и распахнул веки:
– А? Что?
– Поехал я, братец.
– Прощевай!
– Прощай и ты… Да не буди своих, пусть выспятся. Спасибо за ушицу!
– И тебе – за вино, дяденька. Вкусное! Отродясь такого не пил.
Протопроедр ухмыльнулся в усы – ну, еще бы!
– На Муравский шлях как выйти?
– А вона – тропа.
– Спасибо.
Махнув пацаненку рукой, Алексей взял под уздцы коня, вывел из перелеска на шлях, уселся в седло, да в рысь – за этот‑то день купцов бы догнать надо! Хороший денек блазнился, солнышко туманы утренние разгоняло, росу‑алмазницу высушивало, по всему видать – славный будет день, славный. Оно и хорошо, что вёдро, а ну‑ка бы – дождь? Посуху‑то куда как лучше ехать.
Конь, хоть и был вчера покормлен, а время от времени припадал к траве, к клеверу – Алексей его тогда не гнал, ждал, когда пожует, подкрепится. Солнышко в небо синее выкатилось красивое – сверкающее, золотое, жаркое. Однако ж уже не знойное, не такое, как в середине лета или, скажем, на юге, в степях. Места пошли одно другого краше – тут рощица березовая, там – дубрава, тут – ельник, а за ельником, в овраге – орешник, а там, на холме, сосны. Красота кругом – не отвести взгляда. А ягод кругом – даже вот тут, считай, что на шляхе: малина, тамянка, калина, чуть к обочине смотришь – земляника, а где помокрее – голубика с черникою. Пичуги в деревьях поют, летают, таскают червяков в гнездышки, в сосняке – рядом уже – дятел стучит неуемно, а вот и жаворонок, а вот и кукушка – ку‑ку, ку‑ку… Славно!
Вроде и не особо торопился протопроедр – ехал, как хотелось – а все же нагнал туляков. Еще солнышко за холмами не село, а видна стала поднимающаяся за кленовой рощицей пыль. А пыль, она сама по себе не бывает, по всему ясно – возы.
Алексей пришпорил коня, птицей вылетел с поворота, упершись в вооруженную стражу. Бородачи‑купцы – с сулицами, саблями. Смотрят недобро – мол, кто таков, откуда?
– Один я. Мне б с вами до Мценска.
– С далека ль пробираешься?
– С Еголдаевой тьмы.
Бородачи переглянулись – никакие они не купцы, бороды сбрей – совсем молодые парни, приказчики:
– Инда вперед проезжай маленько, там, на третьем возу, Ермолая‑гостя спросишь. Думаю, не откажет – вчерась с Еголдаевой четверо таких, как ты, к нам пристало.
Поблагодарив парней, протопроедр погнал коня дальше, огибая вьюки и груженные объемистыми тюками телеги.
Купец Ермолай – невысокий, степенный, с морщинистым, при тщательно расчесанной бородке, лицом и прищуренным, с хитрецой, взглядом – встретил просьбу путника не то чтобы неприветливо, но и без особенной радости, проще говоря – безразлично.
– Один?
– Один, один. До Мценска, а то и раньше поворочу.
– Столоваться с нами будешь?
– М‑м‑м…
– Лучше с нами. Тогда все припасы – в общий котел, – ухмыльнувшись, Ермолай указал на сидевшего позади, на возу, крепкого рыжебородого мужика. – Алима‑артельщика видишь?
– Ну.
– Ему и отдай припасы.
Алексей так и сделал, хотел, правда, спросить про тех четверых, с Еголдаевой – да забыл как‑то. Пока с артельщиком говорил, покуда передавал продукты – забыл, а потом и не вспомнил. Не до того было – парня увидал знакомого! Ну надо же… Это ж как же? Он – не он?
Не выдержав, подъехал поближе: ну точно – он! Рыжая бородка, рыжая шевелюра – амбросиевский ведь парень‑то! Как же его? М‑м‑м… Митря!
– Здоров, Митря! Не узнал?
– Не узнал, – спрыгнув с телеги, парень сдвинул на затылок шапку и внимательно посмотрел на протопроедра.
– Ну, помнишь, я еще частенько к старосте вашему заезжал, Епифану? Почти каждый год ездил.
– Постой, постой! – На лице Митри появилась задумчивая гримаса. – Я на людей памятлив… Ха! Так ты не Олексий ли будешь?! Тот, что про Царьград разные были‑небылицы рассказывал?
– Да, Алексей я, – широко улыбнулся путник. – Ну, слава богу, вспомнил. Ты куда сейчас, не в родные места?
– Туда. – Парень кивнул и, понизив голос, поведал: – Говорят, прошлолетось все село наше сожгли басурмане. Язм‑то в отходниках был, на издольщине – в Литве избы‑хоромы рубил.
– Хо?! – неподдельно удивился протопроедр. – Так ты, выходит, что ж теперь – плотник?
– Выходит, плотник. – Митря радостно заулыбался, показав кривые белые зубы.
– А раньше, помнится, пастухом был, – хохотнул Алексей.
Старый знакомец разулыбался еще больше:
– Подпаском. Потом как‑то артельщики через село наше проходили… лета два уж тому, а то и поболе – сманили, с ними и ушел. Но все честь по чести – у старосты Епифана отпросился, оброк присылал… Посейчас вот, серебришка заробил, да решил – домой, к матушке. Избу новую срублю, женюсь… Посейчас, слыхал, отстраивается Амбросиево – краше прежнего. Говорят, церкву новую рубят, заместо старой, сгоревшей. Вот я бы тут и сгодился…
– Ты это… – Алексей огляделся по сторонам. – Меньше бы кричал про свое серебришко…
– Так я и…
– Решил, значит, на родную сторонку податься?
– Вот… решил… Слышь! – Митря резко вскинул глаза. – А давай‑ка и ты со мной, а? Человек ты всем на селе известный, не чужой, староста тебе – дружка, так и что тебе по чужедальним сторонушкам горя‑злосчастия мыкать? Оставайся у нас! Избу миром сладим, девку найдем работящую – женишься, заживешь… А?
– А что? – протопроедр поспешно спрятал улыбку. – И правда – заглянуть, что ли, к вам? Давненько не был в Амбросиеве… Вообще‑то, я в Мценск направляюсь, службишку у кого‑нибудь раздобыть… у князя, боярина, хана…
– Говорю ж – давай к нам в село!
– В Амбросиево? Хм… А и что ж? Загляну, пожалуй!
Парень явно обрадовался – все не одному возвертаться, – похлопал Алексея по спине, по плечам:
– Вот и добро, вот и славно! На родной‑то сторонушке – и воздух слаще!
На том порешив, последние дни все держались вместе – оно веселее, тем более, Митря все прямые пути к родному селу знал. Алексей‑то, конечно, хотел бы сохранить их старое знакомство – а особенно, новое решение – в тайне, так, на всякий случай, однако, посмотрев на сияющего, как медный таз, сотоварища, лишь махнул рукой – не получится. Как ни крути – не получится, не тот человек Митря, слишком уж простой, открытый – сразу видать, не служил в сыскном секрете константинопольского эпарха! Ну и ладно – сладилось, уж как сладилось – уж, казалось, и купеческие лошади знали, что Митря‑плотник нежданно земляка встретил. Ну почти земляка. И теперь вместе вернутся они в родные мценские края – в село Амбросиево, так‑то!
А ведь и вернулись! Добрались! И как ходко – с того момента, как свернули с Муравского шляха, и до того, как из‑за верхушек сосен показался сияющий крест новой амбросиевской церкви, и двух дней не прошло! Знал Митрий дороги, знал.
Староста Епифан встретил обоих приветливо, особенно, конечно, обрадовался Алексею – человеку бывалому, воинскому искусству зело обученному. Сразу, как признал, полез обниматься:
– Ну, Алексий, ну, леший… Рад, рад! Что, насовсем к нам иль брешет Митря?
Протопроедр отозвался честно:
– Пока пригляжусь.
– Ну‑ну, приглядывайся.
– А что, Епифан, по сю пору грозы здесь часто бывают?
– Да бывают, жара‑то стоит – а? Как бы стога да скирды не полыхнули – успеть бы до дождей по гумнам вывозить.
– Успеете! – стоя на высоком крыльце вальмовой Епифановой избы, Алексей откровенно любовался селом: видать, на пользу пошло прошлогоднее разорение, на пользу.
– Что татары‑то не примучивают вас?
Староста тут же перекрестился на церковную маковку:
– Да пока Господь миловал. Мы ж теперь – с год уже – под Васильем Московским, под тем, что Темным кличут. А он, после смерти Шемяки‑князя, в силу вошел.
– Ах, вон оно что, под Василием, значит.
В отличие от прошлого раза, Епифан нынче отзывался о великом князе московском вполне уважительно – похоже, село и вправду под его рукою покуда никто не доставал – ни жадные татары, ни алчные до чужого добра соседи‑рязанцы, ни сам властолюбивый князюшка. Потому вот и поднялось село – и всего‑то за год. Да что там говорить, леса вокруг много – избы руби – не хочу.
– Лес‑то теперь княжий, – вскользь заметил староста. – А князь повелел на три года нас, как погорельцев, от мыта ослобонить.
Алексей только крякнул – эк, как князь решил мудро. Сам‑то бы, наверно, и недопетрил, наверное, посоветовал кто.
Ну, под Москвой так под Москвой. Не хуже чем под Литвою или Рязанью – по крайней мере, для Амбросиева‑села.
Протопроедр потянулся:
– Что, Черное болото у вас не повысыхало еще?
– Да не высохло, что б ему пусто было, – Епифан откровенно досадливо сплюнул в разросшуюся за крыльцом крапиву. – Селетось двое телков утопло и один мальчонка, Миколаихи‑вдовицы сынок. Помнишь вдовицу‑то?
Алексей вдовицы не помнил, однако кивнул для‑ради поддержания разговора. Заночевал у старосты в избе. Выпили. Попели песен. После Митря пришел, от матери. Снова выпили. Снова попели. А потом… Потом опять выпили… потом еще… Уже и медовуха, и брага пошла… Наутро гость зенки продрал – господи, худо‑то как! Господи!
Староста с полатей слез:
– Чего Господа попусту хаешь? Мишко, лезь в подпол! – это младшему сыну. Тот и слетал живехонько, притащил корчажку. Епифан сыну щелбана отвесил – так, для порядку, чтоб место свое знал – корчажку принял, сам отпил, после протянул гостю. – На вот, похмелись.
– Благодарствую!
Ой, хорошо стало! Ой, хорошо! Не сразу, правда – после второй корчажки, которую они с Епифаном на двоих и располовинили.
– Вкусная у тебя бражка, друже!
– Хо! А ты думал, я тебя каким гнусным зельем пою?!
Ой… Алексей потер виски – вот вчера уж точно, было зелье! И – самое гнусное. А сейчас вот, вроде как и ничего… Главное, чтобы процесс похмелья не превратился в отдельно взятую пьянку, как оно, в общем‑то, иногда и случается, и не так уж и редко, можно сказать – часто даже.
Придя в себя, Алексей засобирался на болото. Для виду спросил у старосты лук – зайцев‑тетеревов пострелять.
– Да ты попадешь ли?
– А что бы мне не попасть? – подмигнул хозяину гость. – А не попаду сейчас, так хоть ягод поем. Есть на болотине ягоды‑то?
– Да есть.
– А шайка никакая не завелася?
Епифан лишь прищурился, да махнул рукой – иди, мол, спокойно, только в болотине не утони, милый друже.
Алексей и пошел. Вдоль реки, по знакомой тропке. По пути в омутке искупался – ух, и водичка уже – прямо мороз по коже! Вынырнул, да скорее на берег, на солнышко… Прислушался – а вроде как кто‑то рядом смеется?
Голову повернул – пастушонок! Белоголовый, веснушчатый.
– Ты что тут?
– Стадо пасу дяденько.
– Я вижу, что стадо, – протопроедр с усмешкою обозрел трех неказистых коровенок и двух телков. – Ты чей?
– Миколаихой матушку кличут… Вдова.
– А‑а‑а… Постой! А староста говорил – ты в болоте утоп?
– То не я, господине, то брат мой старший. Вместе пасли, там трава густая, сочная… А телок наш – оп – и в трясину. Братец вытаскивать, а меня послал людей звать. Пока бегали… – парнишка смахнул слезу. – Давно уж отпели братца.
– Ну, ладно, ладно, не хнычь, – опустил глаза Алексей. – Всякое в жизни бывает. На болотце‑то эта тропа?
– Эта, господине.
Алексей хотел было бросить что‑то вроде – «тамбовский волк тебе господине», так, со злости похмельной – да передумал, жалко вдруг стало парня. Леденцом бы угостил – да был бы леденец, а так – нечем. Ну и ладно – хоть добрым словом:
– Вижу, ловок ты управляться со свои стадом.
– Да уж, – паренек зарделся и с гордостью шмыгнул носом. – Уж не безрукий.
Поговорив с пастушком, молодой человек зашагал себе дальше к болоту, про себя отмечая, что со времени прошлого посещения ведущая к трясине тропа стала заметно шире, да и вообще светло как‑то стало – и кустов и деревьев мало. А раньше‑то, раньше этакие заросли были, целые, можно сказать, лесища! Разбойники шайками прятались. И что теперь? Это если так дальше пойдет, к Черному болоту можно будет на иномарке подъезжать… то есть тьфу – на телеге.
Чем дальше шагал Алексей, тем больше понимал, что все опасенья его бессмысленные – по‑прежнему хватало здесь и густых кустов, и непроходимых зарослей, и буераков… Вот и лес пошел, чаща…
Выйдя на гать, молодой человек замедлил шаг и дальше пошел осторожненько, помнил – шаг вправо, влево – расстрел… сиречь – немедленное утопление. А с виду ничего такая трясинка – приветливо зелененькая. Ага… угоди только. Как еще теленка‑то с пастушком вытащили!
А вот и пень! Огромный, узловатый, трухлявый… Вот здесь вот Алексей когда‑то складывал деньги, точнее сказать – разного рода драгоценности, камешки там, серебро, золото. Складывал не для себя, для бабки Федотихи, колдуньи из далекого будущего. Так вот бабка себя поставила, что он, Алексей Смирнов, был ей по жизни должен… А вот теперь протопроедр считал, что ничего он никому не должен и никаких драгоценностей к пню этому класть не собирался. Зря, что ли, спасал бабку от справедливого народного суда? Правда, тогда Федотиха еще не была бабкой, а была очень даже ого‑ого… Они даже как‑то раз… на бабкиной… тьфу – не на бабкиной, а на… Ну, на хате в общем…
Вспомнив, Алексей усмехнулся, но не обидно, а так, ностальгически. Да‑а, бывали дела, что и говорить, бывали. Добравшись, уселся на пень и задумчиво посмотрел в небо – безоблачно голубое, еще совсем летнее. Ну, как назло – ни тучки, ни облачка. А они нужны бы, тучки‑то, и желательно – грозовые. Без грозы, без природного электричества никак, никакого перехода не будет. Это там, в будущем, как‑то раз удалось генератор приспособить. Ух и устроил же замыкание! Однако ж ничего, прокатило… Здесь же откуда его возьмешь, генератор? И электричество. Только гроза. А будет ли она, не ли – вопрос. Не пришлось бы до следующей весны ждать, оно ведь по всякому случиться может.
Посидел Алексей на пне, посмотрел на небо, да, плюнув, пошел обратно домой, вернее – к старосте. По пути снова тот пастушонок встретился – Сермяшкой звали. Тот стадо свое еще ближе к реке перегнал – к водопою. Увидев возвращающегося гостя, помахал рукой:
– Что, наелся ягод, господине?
– Да так…
– А рябчика что же не запромыслил?
– Чем? Лук‑то забыл.
Мальчишка опешил, захлопал глазами:
– Дак вон же он у тебя за плечом, лук‑то!
И правда… Совсем ум за разум зашел от всех этих мыслей. Эх, грозы бы, грозы… Да где ее взять‑то? Остается ждать и надеяться, а еще – молиться, уж это сейчас первое дело, без молитвы никак.
Алексей честно отстоял всю вечерню, явился еще и к заутрене, да и так потом заходил. А грозы все не было и не было. А время, между прочим, шло. Уже, курлыкая, собирались журавлиные стаи, уже появились на березах золотистые осенние пряди, уже начинал краснеть клен, лишь трава по‑прежнему оставалось летней, зеленой. Да что ей, траве‑то…
А потом – вдруг резко – навалились холод, туманы, дожди… И ясно уже стало – все! Никакой грозы не будет! Не предвидится по всем законам природы. Амба! До весны придется ждать, до весны… А что – делать‑то больше нечего? Тут даже пальчиковой батарейки днем с огнем не сыщешь, не говоря уж о генераторе. Тьфу!
Протопроедр, конечно, не сидел без дела: ходил с мужиками на лосиную охоту, рыбачил, помогал рубить избы, даже учил помаленьку воинскому делу импровизированное старостино воинство из местных недорослей. Стрелой‑то тут все сызмальства били – охотники – да и с ножом управлялись неплохо, а вот с копьем, а вот с мечом, с сабелькой…
– Ну, не так, не так, отроче! – морщась, словно от зубной боли, Алексей укоризненно качал головой. – Ты зачем так вцепился‑то? Это ж сабля, не птица, не улетит… Эй, эй! Так тоже не надо – сильнее, сильнее сжимай! А ты что? У тебя что в руках, копье или кол? Э‑э, парень, так ты можешь только от таких же, как ты, дурачков пьяненьких в сельском клубе на танцах отмахнуться, а супротив тех же татар – жидковат хват! Ядреней, ядреней надобно! С куражом! А ну‑ка, подойди к чучелу… Коли! Та‑ак, молодец, совсем другое дело. Еще разок… И‑и‑и… раз! Два‑три‑четыре! Молодец! Вот и продолжай в том же духе.
И так вот – каждый божий день.
Правда, и на болото Алексей тоже наведывался, а как же?! Все надеялся – а вдруг да что? И – вот интересно – сколь ни ходил, все тот пастушонок ему встречался – Сермяшка, Миколаихи‑вдовицы сынок, брат утопленника.
И – главное – где только он стадо свое не пас! Все вокруг болота кружил… на тех тропках, по которым протопроедр к болоту ходил, кружил, словно выслеживал. Выслеживал… Да вот же оно – вполне подходящее для этой ситуации слово! Если бы, если бы Алексей не прослужил долгое время в сыскном ведомстве, так ничего б такого и не заподозрил бы, а вот служил, служил, и не на последних должностях! А это что значит? Правильно – профессиональная деформация личности, как вот, к примеру, у учителей, которые – к месту, не к месту – всех поучать начинают, и говорят всегда уверенно, громко, четко… даже если несут всякую чушь. Так и сыщики… естественно, с поправкой на свое.
Пастушонок! Идеальная фигура для слежки – всегда все видит! Уж Алексея‑то – точно. Можно даже прикинуть уже сейчас кое‑что, составить, так сказать, схему. Взять хоть ту неделю – где и когда он на пути встречался? А всегда, когда Алексей на болото шел. То на одной тропе, то на другой, то на полянке, то на поскотине, на жнивье… И что, скажите, бога ради, стаду на поскотине делать – там уж вся трава давно сожрана. Как и на жнивье. Как и на тропке.
А наблюдательный пункт там очень удобный! Все подходы к болотине хорошо видать. Кто идет, когда, с кем, чего несет…
Брать надо пастуха!
Сидя в избе в ожидании старосты, Алексей с силой хлопнул ладонью по столу. Брать!
Только вот, когда… и как? Может, поначалу самому последить – кто поручил, с кем встречается? Времени то теперь полно, чего уж…
Ладно, покумекаем, там видно будет.
– Давно ждешь? – войдя, староста Епифан бросил мокрый кафтанец к печке.
– От робят пришел только что. А ты что такой смурной?
– Какой? – староста и впрямь выглядел озабоченным.
– Ну вроде сам не свой… сидишь, зенками хлопаешь.
– Будешь тут хлопать! – Епифан вроде озлился, но явно не на гостя… теперь уж, пожалуй, даже и не гостя – жильца. – Дьяк седни приезжал, с людишками.
– Дьяк?! – тут удивился и Алексей. – И чего ему надобно? Ты ж сказал, недоимки уплачены.
– Да, слава богу, не с недоимками. Ведьму у нас нашел! Вот и увез.
– Ведьму?! – протопроедр удивился еще больше. – Это у вас, в вашем‑то глухом захолустье – ведьма? Интересно, кто ж такая?
– А Миколаиха, вдовица… ну, у которой недавно отрок утоп…

Глава 9
Сентябрь–октябрь 1454 г.
Окрестности Мценска
Ведьма

То – образ женщины с осанкой величавой,
Чья прядь в бокал вина бежит волной курчавой…
Шарль Бодлер.
Аллегория

…в болотине.
Утоп, утоп, лишь младший братец остался, Сермяшка, подозрительный такой пастушонок, весьма, весьма подозрительный…
– На нее, Миколаиху‑то, дьячок наш давно жалился, – самолично разливая брагу из большой глиняной крынки, пояснил староста. – Про то, что она ведьма. К игумну ходил. Выпьешь?
Епифан пододвинул кружку.
Алексей кивнул:
– Не откажусь.
– И еще многие на нее жалились, на вдовицу‑то, – одним махом опростав нехилую кружицу, староста неожиданно подмигнул. – А я вот ведаю – почему.
– Что – почему? – недопонял протопроедр, честно говоря, слушавший приятеля вполуха.
– Почему жалились на вдовицу‑то, – Епифан скабрезно ухмыльнулся. – Красивая баба, не стара еще… вот многие к ней и подкатывали, а она – честная! Мужа, говорит, покойного своего любила, а остальные пошли все к черту, вот оно как!
– Да‑а, бывает же, – гость недоверчиво покачал головой – что‑то не встречал он за всю свою жизнь таких женщин. Может, потому что жил не там?
– Так вот, она их всех посылала, а они, вишь – жалиться! – махнув рукой вошедшей в избу жене – мечи, мол, на стол все, что есть, – староста снова разлил бражку и продолжил, правда, понизив голос, – видать, и ему вдовица Миколаиха глянулась, иначе б столь много о ней не говорил бы.
– Говорят, люди видали, как вдовица на помеле летала, да в кошку черную обращалась. Поговорит что‑то, пошепчет, через голову кувырк, и на тебе – кошка!
– Врут! – поставив на стол миску с жареной рыбой, фыркнула старостиха – крепкая полная женщина с утомленным повседневными заботами‑делами лицом. Звали ее Марфой. Марфой Микулишной. Алексей не помнил – была ли это прежняя жена Епифана или, может, после смерти той жены он и подженился опять – не суть. Да и не очень‑то это его интересовало сейчас.
– Что врут? – Епифан недовольно посмотрел на супругу. – Что врут‑то?
– Да все и врут, что ты говорил, – похоже, Марфа Микулишна ничуть не боялась мужа. – И выдумают же! В кошку обращалась, на помеле летала… тьфу!
– А что, не летала, что ли?
– А ты сам‑то видал?
– Сам‑то не видал, да люди говорят, что…
– Хэк, люди…
– А ты не хэкай, не хэкай, – Епифан постепенно заводился, видно, неловко было перед гостем за вдруг ставшую слишком уж разговорчивой жену. – Ишь, хэкает она…
Марфа Микулишка уперла руки в бока:
– Это кто люди‑то? Дьячок наш, пьяница? Аль Никола с Микешей – испольщики, тоже прощелыги те еще? Думаешь, не знаем, как они к Миколаихе шастали? Да как она их со своего двора вышибала. Видали, видали… А вот про метлу да про кошку – брешут люди.
– Да как же брешут‑то? – не унимался староста. – Вот и дьяк… или подьячий – кто там приезжал – он же зазря человека хватать не будет! Выяснил все, верно, сперва…
– Да уж… они выяснют.
– Ну не на помеле, ну не в кошку… Но ведь было же что‑то за ней! Да все село знает – кровь да лихоманку зубную Миколаиха враз заговаривала.
– Да, кровь она унимала, – присев на лавку, согласно кивнула Микулишна. – И заговоров много знала – то да.
– Ну вот, вот видишь же!
– Так ведь – все на пользу, на пользу, не во вред! Какая же она ведьма? От ведьм людям одни напасти, а Миколаиха… Вон, помнится, прошлолетось, в сушину самую, кто дождь с грозой вызвал? Вдовица! А без нее был бы у нас урожай? Особливо – после разора? Да не было б ничего – все бы от жара сгорело, на полосах еще.
– Вот‑вот, – кисло улыбнулся староста. – Дождь с грозой вызывала – и не ведьма?
Дождь… Гроза… Ведьма…
Алексей все ждал, когда же закончится этот дурацкий разговор, все про пастушонка спросить хотел, да не смел – перебивать хозяев невежливо. А те не унимались: все про ведьму, да про дождь, да про грозу…
– Ох, и грозища была тогда – страшная! А дождь‑то, дождь… Экий ливень.
Гроза… Гроза…
Протопроедр потряс головой:
– А что, это верно, что Миколаиха грозу вызывала?
– Вызывала, – супруги разом кивнули. – И не раз, то все знают. Но вреда от того никому не было – одна польза.
– И что ж вы такую нужную бабу дьяку отдали? – хмыкнув, попенял гость.
Попенял с досадою, не столько на старосту, сколько на себя – это ж надо, в селе уж несколько недель жил, а про колдунью не ведал! Про то, что она грозу вызывать умеет. Врут? Да нет, не похоже. Вот про кошку да помело – точно врут, тут и думать нечего, наговаривают. Эх, жаль раньше‑то не знал про ведьму!!!
– И куда ж ее, сердечную, повезли‑то?
Епифан пожал плечами:
– Известно куда – к игумну. То уж теперь не наша забота.
– А сынишка ее как же, Сермяшка? Один на хозяйстве?
– А ничо, общество пропасть не даст, всем миром поможем. Да и не так уж он мал, Сермяшка‑то, через год‑другой – и сам пахать сможет.
Алексей только рукой махнул – да уж.
И задумался… Хорошо бы вызволить ведьму… если та и в самом деле может вызвать грозу. Значит, в монастырь увезли, к игумену… не так уж и далеко здесь, верст десять, а то и того меньше. Ну, что же, попробовать, наверное, стоит – чего терять‑то? Неужто ждать до мая, когда тут хоть ма‑аленькая, да надежда имеется? Игумен, игумен…
От неожиданно полученной информации протопроедр впал в задумчивость, забыв даже про хитрована пастушонка, кстати – ведьминого сынка. Нужно, нужно было вызволять вдовицу, хотя бы на время… да попросить ее вызвать грозу, и не где‑нибудь, а именно над Черным болотом… Ох, сладится ли? Ладно, нечего рассуждать – действовать нужно. Сжечь Миколаиху, наверное, не сожгут – не те традиции, но вот утопить вполне могут. Потому – поторапливаться надобно, поторапливаться!

Больше всего на свете отец Варфоломей – настоятель Спасо‑Февроньевского монастыря, что близ славного города Мценска – любил подчеркнуть свою значимость. Нет, оно конечно, пред Господом все равны и нечего тут задирать нос, однако, с другой стороны ежели посмотреть – в тридцать‑то лет – игумном – шутка ли? Иные выше уставщика или там, трапезника, и к сорока годам не подымутся, а он, Варфоломей – ишь ты, выдвинулся! И все сам, сам… ну, Гермоген, архиепископ‑владыка немножко помог, да… Но и то – надо же было владыке глянуться. Три года назад… да, три уже… наезжал Гермоген в обитель, Варфоломей тогда уставщиком был, должность не велика, да важная – за всем житием следить со тщанием – иноки‑монаси тоже люди, разные попадаются. Бывали случаи – и девок блудливых в обитель притаскивали, и пианствовали, совсем честь потеряв. Как Господа‑то не боялись, сволочи? А потому и не боялись, что инок иноку – рознь. Вот взять хоть Евстафия, в миру – Гришки Разбойника. Разбойник – это не поприще, прозвище – так‑то был Гришка боярский сын, да не последнего боярина, именитого вотчинника Ибраила Кончаковича, татарина крещеного, из Орды выходца – давно еще, когда Узбек‑царь Магометову веру в Орде вводил, многие мурзы да и простые татары веру ту не приняли, на Русь прибежали, поступили на службишку по разным княжествам, и служили честно, за что им всякие блага были. Вот и Кончаковича предки – так. А Гришка‑то уродился – не приведи Господь! Распутник да буян страшный – по малолетству еще ни одной смазливой бабенки не пропускал, а уж пьянствовал – один Господь ведает, как только от пьянства не сдох! Дальше – больше: сбил шайку‑шарагу, на дорожках кистеньком помахивал, то татарских купцов пограбит‑побьет, то литовских, то Рязань косопузую, московскими тоже не брезговал… А как после Шемякиной смертушки навострился Василий‑князь порядок наводить на подвластных землицах – тут и попал Гришка, как кур в ощип. Думали, казнят его, душегубца гнусного… однако ж нет, похлопотал боярин батюшка за единственного сыночка – услали в монастырь, в монахи подстригли, как и многих из шайки той. С тех пор Гришка – не Гришка уже, а Евстафий‑инок – вовсе не остепенился, правда, старый‑то игумен, отец Афиноген, воли ему не давал, присматривал, вот уставщика, молодого Варфоломея, за тем к Гришке… тьфу, к Евстафию, приставил. А Варфоломей себе на уме был! К Гришке в душу влезть – не такое уж сложное дело. Страстишкам его уставщик потакал умело, всякие безобразия от отца‑игумена скрывал, и в такую вошел с Евстафием дружбу – прямо не разлей водица. Но все – тайно, напоказ не выставляя. Правда, слухи ходили – да то слухи. Отец Афиноген, правда, уже и осерчал было… да как‑то вовремя помер. Прибрал Господь. А от расположения Гришки‑Евстафия Варфоломею прямая польза – все денежки, денежки, серебришко проклятое – оно и в обители власть имеет. Кого подкупить, кому приказать – оп – Варфоломей уже и в келарях! Гермоген‑епископ, правда, неподкупен был, так ведь и к нему новоявленный келарь ключик особый нашел.
Архиепископ умен был, начитан – таких и привечал. Ох, немалых трудов Варфоломею стоило умным да начитанным показаться! Ну, ум‑то был, не дурак с рожденья, а вот с ученостью книжной худо обстояло дело. Пришлось, пришлось книжников истинных привечать, чтоб растолковали накоротко… Растолковали. А уж Варфоломей памятлив был – при нужде, в беседе с Гермогеном‑епископом ввернул и про Унию, и про Исидора‑кардинала, бывшего монаха греческого, и про Плифона‑Гемиста…
Архиепископ, пораженный ученостью такой, уехал в приятности, да потом снова наезжал, беседовал. Ну, к тому времени Варфоломей уж и келарем стал, да сам в ученость вошел, так что рассуждал теперь за милую душу – и о филиокве, и о турках‑нехристях, и даже о древнем старце Нестории. Отцу Гермогену то нравилось – не с каждым мог вот так запросто о столь сложных вещах рассуждать. А с Варфоломеем‑келарем вот мог. И когда встал вопрос о новом игумне… Собственно, для Гермогена тут никакого вопроса не было…
Архиепископ уж год как преставился, Варфоломей же, ученье забросив, обителью управлял железной рукою. Перво‑наперво – от Гришки‑Евстафия избавился. Избавился умно – отправил настоятелем в дальний скит. Скит тот в лесах стоял – делай что хочешь – Гришке то занравилось, уехал с охотою. Ну и слава тебе, Господи!
А слава об учености Спасо‑Феврониевского игумена по всей земле русской летела, от Ельца до Великого Новгорода! С такой‑то славою и патриархом стать не грех… ну, иль хотя бы сперва архимандритом. Надо только поддерживать славу‑то… Ну – то Варфоломей умел, на том ведь и карьеру свою построил. А с той карьеры много чего хорошего для Господа сделал – скиты новые строил, черемис да эрьзю в лесах дальних крестил, молился… А как же! Не все для себя, но для Господа! И вот сейчас как раз случай удобный подвернулся – с ведьмой. Давно уж знал Варфоломей про суд латынский церковный – инквизицией называемый. И вот думал – а почему б такой суд по всем русским княжествам не устроить, с собою, естественно, во главе? Чем мы латынян‑католиков хуже? Или ведьм у нас меньше? Колдуний да колдунов? Волхвы‑кудесники до сих пор по лесищам таятся, волхвуют в своих капищах, народ прельщают. Вот таких‑то прелестников – да и к ногтю! Давно пора то сделать, давно. Однако ж волхвы далеко, их еще искать надобно – да и сыщешь ли? А вот ведьмы… Давно уже на одну крестьянку людишки жаловались: и на метле, мол, летает, и в кошку обращается, да много чего…
Вот и прибрать ее! Как раз для начала‑то. Да хитро сделать – не своими руками – властительскими! Пущай светская власть поработает – оно и у латынян так, – а уж суд над колдуньей – церковный, это уж не уйдет. Так вот оно и вышло. Сидела теперь ведьма в подполе, в избе дьяка Василия Московского, а на допросы ее в обитель привозили, там, в обители, теперь судьбинушка ведьмина была.

Все сведения об игумене Алексей собрал быстро – посидел с нищими денька три, погутарил. В обители ведь, хоть в какой тайности все обставляй, а ничего толком не скроешь, рано или поздно дойдет до всей братии. А что знает братия, знают и нищие с паперти, правда, те зря языками болтать опасаются, ну да протопроедр умел так сделать, что языки, у кого нужно, сами собою развязывались. Умел. Профессионал, мать ити…
И вот как‑то раз… В начале октября месяца уже дело было. В конце сентября задождило, затуманило, думали – вот она тебе и осень, ан нет, снова солнышко вышло. Тепло стало, иногда даже и жарковато. А красиво как! Небеса над головой синие, ясные, деревья – в золоте да багрянце, водица в озерах‑реках прозрачная, глядь‑поглядь – и свежая травка на лужайках зазеленела – случается ведь и так.
Алексей явился в обитель под видом паломника. Не простого паломника, а богатого литовского купца из Брянска. Скромно, но вальяжно молился, исподволь высматривая глазами настоятеля – тот далеко не всегда вел службу лично, только по большим престольным праздникам. И – то хитрый протопроедр наверняка вызнал – лично принимал всех желающих сделать обители подношение. Не какую‑нибудь там мелочь, конечно… землицы, золотишко на оклады, каменья драгоценные…
Вот и «брянского гостя» принял со всей любезностью. Беседу вел с дружелюбством, мило, весь такой был приятный – красив отец‑игумен: черная бородка, шевелюра волосок к волоску уложена, лицо одухотворенное, тонкое… еще бы очечки – узенькие такие, в золотой оправе – и как есть профессор или какой‑нибудь там олигарх.
Как у вас там дела, в Брянске? Католики не заедают? Нет? Надо же… Православное братство даже в Киеве есть? Слыхал, слыхал… А что ксендзы – открывают костелы? А инквизиция у вас там еще не завелась? Нет, да? Интересно, интересно… А ведьмы‑колдуньи есть? Ведьмаки?!!! Однако… В деревнях больше? Гм‑гм… и у нас в деревнях много кого есть. Хватает.
Вот в таком вот роде беседовали. «Литовский гость» тоже лицом в грязь не ударил, образованность свою показал: и Унию вспомнил, и Исидора, и Геннадия‑патриарха. А потом уж – решив, что настал для того наиболее подходящий момент – приступил непосредственно к делу.
– Я вижу, вы ученейший и просвещеннейший человек, отец игумен, признаюсь, не ожидал даже.
– Ну что вы, что вы…
– И, знаете, я вот как раз такого, как вы, и искал… чтоб просвещенный был, умный, не верил в разные глупые суеверия, знаете, ведь как бывает – глупые люди рассказывают друг другу сказки про всяких там оборотней, колдунов, ведьм… и только представьте себе, говорят, находятся такие священники, которые во все это верят! Во всяких там русалок, леших… Бесовщина! Но священники‑то… они ж то должны быть выше всего этого!
– Именно, именно так, вы все правильно говорите!
– Рад, рад слышать такое от вас, уважаемый отче. И знаете, вы для меня теперь, вот после нашей беседы, такой же великий человек, как… как святой Григорий Турский! Пусть он и не православный, католик, однако ж в те давние времена, когда он жил в Галлии, единая апостольская церковь на Восточную и Западную еще, по сути своей, и не разделилась. Или я не прав, отче?
Отче ответил уклончиво:
– В общих чертах, как мирянин, правы.
И порозовел – видать, и впрямь помнил что‑то про Григория Турского, и сравнение сие ему сильно польстило.
А протопроедр ковал железо, не отходя от кассы:
– Вот именно такого просвещенного батюшку… архимандрита, почти что архимандрита я искал для своего дела… Знаете, мне ведь о вашей учености давний мой знакомец патриарх говорил, да я, признаться, не верил. Теперь‑то вижу – вот уж поистине Фома Неверующий! Искал, искал такого, как вы! Хочу пожертвовать, не сейчас, через месяц‑другой, часть своего состояния, а после смерти завещать все – я ведь, увы, бездетен…
– Рады, рады будем, – лучась обаятельнейшею улыбкою, скромно покивал отец Варфоломей и, подняв палец вверх, наставительно заметил: – Не нам жертвуете, но Господу, церкви!
– Вот‑вот, и я про то же! Главное, чтоб распоряжался всем вот… такой как вы, батюшка, – просвещенный, без косности, не верующий во всяких там ведьм и прочую гнусную простонародную ересь.
– Так‑так, – осторожно поинтересовался игумен. – Так вы, значит, сын мой, вообще в ведьм не верите?
– Ни в ведьм, ни в колдунов! – твердо заявил Алексей. – Как и Григорий Турский не верил. Знаете, верно, историю – привели как‑то к нему девку, говорят – ведьма, на метле летала. Так что же ответил сей многомудрый муж неграмотным сиволапым мужикам – а такие только в ведьм да колдунов и верят? А то и ответил: я, говорит, профессор богословия – и то не умею летать на метле, а какая‑то тупая девка – умеет? Не поверил! И велел отпустить несчастную, и без того наветами гнусными оскорбленную. Вот какой бы мудрец Григорий Турский! И вы, отче, почему‑то сильно мне его напоминаете… ну, я ж о многом читал, много где был – и в Царьграде тоже, еще до турок.
– Неужто в Царьграде? – видно было, что игумен о чем‑то задумался.
– Бывал, бывал, с Григорием, настоятелем обители Хора, беседовал часто. Вот уж тоже поистине человек мудрейший… ни в каких позорных суевериях не замеченный… Да‑а… Пять скобяных лавок у меня, не считая рядков на рынках в Брянске, да в Киеве, в Курске… В Гданьске пять кораблей – вместительные такие когги… это не считая мелких, тех полтора десятка имеется – рыбу на продажу ловят. Два дома в Брянске, каменных, один – деревянный, да зато большой, усадьба целая – в Курске, три – тут рядом, в Белеве… И зачем мне все это богачество? О душе пора думать.
– Это вы верно заметили, сын мой, очень, очень верно!
– Повезло мне, что встретил вас…
– Ну, полноте…
– Нет уж, скажу… Понравились вы мне очень, батюшка, своею ученостию, отрешенностью от всего мира суеверия гнусного, только мужикам неграмотным сиволапым присталого. Прошу ждать немного… В ноябре месяце пришлю приказчика с первыми пожалованьями. Можно ли для начала золотом и каменьями?
– М‑можно, – благостно кивнул игумен.
– А патриарху я так и скажу про вас… Вот, мол, человек ученейший, истинный пастырь, совсем как Григорий Турский…
Попрощались благостно, Алексей на колени пал – под благословение. Отец Варфоломей его крестным знамением осенил:
– Храни тя Господь, сыне.
Гость поднялся, поклонился и, уходя уже, обернулся вдруг:
– Кстати, не далее, как вчера, слыхал, будто тут у вас в лесах нашли какую‑то женщину. На полном серьезе уверяют – колдунья.
– Жуткие суеверия! – настоятель широко улыбнулся и как‑то виновато развел руками. – Сами понимаете, сын мой, народ кругом необразованный, темный. Вот и верят во что ни попадя! Ничего, я со всем этим делом разберусь… как Григорий Турский!

* * *

А суд был быстрый, буквально на следующий день уже – отец Варфоломей не любил откладывать дела в долгий ящик. Алексей, естественно, при том не присутствовал, но слухи воспринял в подробностях, да игумен и не препятствовал таким слухам, вовсе наоборот даже. Говорили, будто вызвал на церковный суд, окромя самой ведьмы, женщины, надо сказать, весьма миловидной, свидетелей, мужиков каких‑то. И, строго так на них поглядев, вопросил: говорите, на метле летать умеет? В кошку обращается? Я, человек, в богословии не последний – и то не умею ничего подобного, а вы, окаянные черти, меня уверяете, что эта неграмотная баба – может?
И тут же повернулся к ведьме, спросил ласково:
– Ты, голубушка, что же, правда – в кошку можешь?
Та на колени – врут, врут все, негодяи.
Ну, врут – так пошли прочь! И смотрите у меня, окаянные!
Так вот и не случилось на Руси инквизиции. А слух про поступок молодого игумена быстро до самого патриарха дошел, и сказывали, патриарх покивал одобрительно. Так что ушлый протопроедр всем хорошо сделал, настало, наконец, времечко и о себе подумать, о деле своем трудном.
Прямо с утра Алексей, не таясь, зашел в избу к вдове. Перекрестился на образа, спросил строго:
– Миколаиха‑вдова ты, что ли?
Женщина поклонилась:
– Я, батюшка. Василисою нареченная.
– Тебя отец игумен выпустил?
– Выпустил…
– Окромя нашего игумена и иные есть… не такие ласковые.
Ведьма промолчала, потупилась…
А Алексей наехал по всем правилам – с угрозами, с посулами, с кнутами да пряниками. В общем, уговорил – куда вдовице деваться?
Та подумала, подумала, потом рукою махнула:
– Ин ладно, гроза так гроза. С дождиком или без?
– Без разницы. Сладишь?
– Осенью‑то не трудно – вона, теплынь какая, как и не листопад‑грязник – травень. Когда тебе надо‑то, батюшка?
– А когда сможешь?
– Да хоть сегодня… Только вот – в ночь.
Ну, в ночь так в ночь.
Алексей обрадовался, а вдруг да получится все, чем черт не шутит? Вон как ведьма уверенно держится! А бабенка и в самом деле ничего, приятная… свидетелей‑видоков понять можно, видать, и не одни они облизывались.
Насвистывая, молодой человек отправился собираться, так и не вспомнив про ведьминого сына, пастушонка Сермяшку, коего кто‑то наверняка присмотреть за новым жильцом сговорил. Ну, сговорил и сговорил – теперь чего уж?

Ночь выдалась ясная, лунная, с сияющими жемчужинами звезд. Весь вечер Алексей прикидывал – чтобы одеть. Вдруг да выйдет? Как там, перед людьми, в кафтане, да в сапогах старинных показаться? Ну, кафтан, положим, можно и скинуть – это ежели на тепло попадет, а ну как на холод? Порты, в принципе, ладно – штаны и штаны, никто к ним сейчас особенно не присматривается, не те времена, что, скажем, в восьмидесятых и ранее. Вот тогда уж да – крутую фирму все секли, от пионеров до пенсионеров. Значит, порты можно оставить – сойдут и такие, за неимением прочих. Рубаха… слишком уж на ней много вышивки, нарядная слишком. Такую только артисту народного хора и носить, а зачем артистам шариться по лесам в рабочем прикиде? Ясно, что незачем. Подозрительно это!
Алексей хорошо помнил все свои прошлые проблемы с милицией и прочими там рыбаками‑грибниками‑ягодниками. Привлекать к себе излишнее внимание нелепым внешним видом абсолютно незачем. Хорошо бы, конечно, в темноте переместиться, да уж это как получится, тут от ведьмы Миколаихи никакого толку не было. Грозу вызовет – и все ее дела на этом и кончатся, а зачем гроза – то ей знать и не надобно. Выйдет ли и с грозой‑то? Выйдет! Не может не выйти! Всегда выходило, всегда.
Так, сапоги бы спросить у старосты какие‑нибудь… пообшарпанней, понезаметней, не эти же – зеленого сафьяна, узорчатые. Да и кинжал – взять ли? Нет, пожалуй что, лучше обычный нож, с небольшим клинком, кинжал‑то точно, в случае чего как холодное оружие проканает, ну его к черту! Да, и рубаху сменить на сермяжную.

Ночь выдалась холодной, звездной, с узким искрящимся месяцем, похожим на кривой турецкий кинжал. Алексей с ведьмой Василисой шли на Черное болото узкой тропою, шли быстро, ночь была светлой да и путь – хорошо знакомым.
Где‑то рядом, в лесу, гулко ухал филин. Вот в камышах закричала выпь. Путники насторожились – спугнул кто‑то? Да кому тут шастать‑то ночью? Хотя…
– Тс‑с! – останавливаясь, протопроедр поднял руку.
Показалось, будто позади кто‑то идет, пробирается по болотным кочкам. Может быть, те, кто…
– Да блазнится все, – усмехнулась ведьма, поправляя на плече котомку с заговоренными травами, сушеными лягушками и прочими колдовскими причиндалами, за которые, по правде говоря, женку эту давно было пора привлечь по всей строгости. – Блазнится, блазнится… Кому тут быть‑то? Разбойников‑то давно нет.
Нет, есть!
Молодой человек снова насторожился, явственно услыхав чьи‑то быстро приближающиеся шаги, чье‑то запыхавшееся дыхание… Дернул из‑за сапога нож…
– Мамко! Дяденька Алексий!
Господи! Никак Сермяшка!
– Ты чего здесь? – узнав сына по голосу, строго произнесла Миколаиха. – Сколь раз говорить – по болоту не шляться! Мало мне одного?
– Матушка, вы б скорей назад…
– С чего б это назад? – Протопроедр недобро усмехнулся. – Нам назад не надобно!
– Там… там… – пастушонок неожиданно расплакался. – Они за вами… меня заставили, хотели убить… да и стадо, говорят, порешим…
– Кто заставил? Что? Почему?
– Не знаю, парни какие‑то. По виду вроде – татары. Заставляли за тобой, дядько, следить! Я и следил, что уж…
Паренек виновато вздохнул, но тут же встрепенулся:
– Уходите по гати, тати эти где‑то здесь, рядом!
– А ты ори громче, – глухо хохотнул Алексей. – Ишь, раскричался – на все болото слыхать! Ну? – он обернулся к ведьме. – Пойдем, что ли, к гати? Факел‑то припасла?
– Христом Богом прошу – не надо факела! – тихо взмолился Сермяшка. – Уж тогда точно заметят.
– Ну, заметят, и что?
– Не знаю… Но ведь не от хорошего дела они за тобой следят!
Протопроедр подкинул в руке нож:
– Ладно, разберемся.
– А на гать, если хотите, я вас и так проведу. Я тут все тропки знаю!
– Знает он, – пробурчала колдунья. – Братец‑то твой тоже знал, да утоп… Царствие ему небесное!
Женщина перекрестилась, что вызвало у Алексея некоторое изумление – ну, надо же, ведьма, а крестится!
– Я проведу, проведу! – истово шептал пастушонок. – Только факела не взжигайте!
Молодой человек неожиданно расхохотался и, хлопнув мальчишку по плечу, негромко бросил:
– Ну, что же, веди нас, Сусанин!
– Ступайте сторожко, прямо по гати.
Мог бы и не предупреждать – а то Алексей гать эту не знал! Да как свои пять пальцев. Правда, без факела бы сейчас не пошел.
– Ну, спаси, Господи, в добрый путь! – перекрестилась на дорожку колдунья.
Кругом пока все было тихо – никто не крался, сопя, не шуршал камышами, не хрустел в лесу сучками‑ветками.
Первым, осторожно ступая, шагал проводник – Сермяшка, – за ним – протопроедр, замыкала шествие Миколаиха‑ведьма. В темноте идти было страшно, гать под ногами пучилась, колыхалась, так что пару раз и сам‑то «Сусанин» едва не упал, хорошо Алексей успел схватить за рубаху:
– Эй‑эй, осторожнее, парень! Где там пень‑то? Не показался?
– Не… далече еще.
Далече… Там, где пень, имелось небольшое сухое и твердое место, поросшее кривыми сосенками и высокой осокою, там можно было б передохнуть, отсидеться до утра, коли ничего б не вышло. Да и что говорить – Миколаихе‑то с сыном ведь тоже потом в обратный путь. Вот поутру б и пошли…
Чу!
– А ну‑ко, стойте все!
Зло прошептав, Алексей прислушался, насторожился – снова показалось, идет кто‑то сзади по гати, осторожненько так пробирается… Да нет, не осторожно – вон как захрустел, черт рогатый!
Лось!
– И что ему тут делать?
– Попить, наверное, пришел…
– Нашел, куда явиться. Реки ему мало.
Ин, ладно – лось так лось. По прикидкам Алексея, не так уж и далеко уже до пня оставалось, лишь бы проводник не подвел, не завел бы… Впрочем, куда тут завести‑то еще? Некуда деться с гати!
– Тут еще новая есть гать‑то, – обернувшись, прошептал пастушонок. – Недокладенная. Как бы на нее невзначай не забрести – уж тогда точно сгинем.
– Сгинем, сгинем, – злым шепотом произнес молодой человек. – Не каркай! Лучше вперед смотри, пня там нет ли?
– Ой!
Проводник явно сунулся куда‑то в сторону, едва не угодив в трясину… однако не угодил, выбрался без посторонней помощи. Обернулся, зашептал возбужденно:
– А гать‑то новая – докладена! Ктой‑то жердины к островку проложил… вона, где пень.
– Ну, жердины так жердины, – услыхав про пень, Алексей обрадовался, да и сам уже, присмотревшись, заметил впереди островок, торчавший черным бугром посреди залитой туманным светом месяца трясины.
Вот и пень, наконец – корявый, родной. Осока кругом – в полчеловечьего роста. И месяц раскачивается, как ятаган в нервной руке. И звезды. Да еще туманок над трясиной поплыл… а не было ведь его, тумана‑то. Самая колдовская ночь начиналась! Неужто не получится, неужто не выйдет? Да нет – должно.
– Ну? – Алексей поворотился к ведьме. – Пришли уж. Колдуй!
А та уже раскладывала прямо на пне свои причиндалы – травы пахучие, какие‑то тускло блестевшие в свете луны черепушки, косточки… бубен!
В него и ударила заячьей лапой! Гулко так:
Бумм!!!
– Сермяшко, отвернись, а то сгинешь!
Пастушонок поспешно поворотился спиною, ну а уж потом – началось!
Три раза ударив в бубен – Бумм! Бумм! Бумм! – ведьма гулко ухнула, быстро скидывая с себя всю одежду… Красивая была баба – даже сейчас, ночью, и то видно! Ах… в иное бы время…
Голая колдунья, упав на колени, распростерлась пред пнем, вытянув руки:
– Ой да ты Перун, Перун‑батюшка! Ой да прими мово моление, мово моленье, тебя славление!
Алексей, уж на что был на взводе, а присвистнул: ну, нате вам – Перун! Нет, правильно игумен Варфоломей велел схватить эту бабу! Язычница! Как есть – язычница. Волхвица!
И сразу вроде бы как‑то сделалось темнее, страшнее, и туман вдруг загустел, поплыл на островок косматыми плашками, и кто‑то – казалось – завыл, заухал, захохотал совсем рядом. От таких премерзких звуков отрок Сермяшка – несмотря, что ведьмин сын! – затрясся, запричитал, закрестился:
– Господи, Господи, спаси и помилуй!
А Василиса, словно и не видела никого, делала свое дело. Молодая красивая баба. Ведьма. Вот встала… нет, вскочила, вспрыгнула на ноги, словно почуявшая добычу волчица, снова ударила в бубен, провела себя по тугим грудям заячьей лапою, закружилась волчком:

Ой, Перун, Перун,
Перун‑батюшка!
За горою, за крутой,
За рекой, за быстрою,
Стоят леса дремучие.
В тех лесах огни горят,
Вокруг огней люди стоят
Люди стоят, Перуна славят!
Ой, да ты Перун, Перун,
Перун‑батюшка!

Чем дальше, тем больше неистовствовала волхвица, вилась вьюном, скакала, кружилась, и бубен бил уже так часто, что звуки ударов сливались в один громкий гул. А Сермяшка, несчастный пастушонок, в страхе пополз в осоку, там и укрылся, дрожа, лишь одни босые пятки торчали…

Ой, Перун, Перун,
Перун‑батюшка!
Ты пошли грозу,
Грозу‑молнию!

Признаться, и Алексею тоже было не до смеха – уж больно жуткое зрелище представляла собою колдующая ведьма! Жуткое и – одновременно – притягательное. Ах, как прыгала, как кружилась волхвица, как извивалась, валялась по земле, едва не скатившись в трясину… А грозы меж тем все не было, и в чистом небе холодно мерцали звезды.
Ведьма посмотрела вверх, запрокинув голову, и темные, густые волосы ее развевались за спиной лошадиной гривой, хотя никакого ветра не было.
На миг застыв, колдунья вдруг изогнулась, сладострастно поглаживая себя по бедрам и, казалось, прожгла Алексея взглядом:
– Семя! Перун требует семя!
Ничего уже не соображая, молодой человек, словно и впрямь заколдованный, медленно подошел к ведьме. Та ухмыльнулась, заухала и, отложив в сторону бубен, мигом стащила с него всю одежду… Изогнулась:
– Возьми, возьми меня!!! Дай Перуну семя!
Нет, никогда еще протопроедр не занимался любовью в таких условиях: посреди болота, звездной холодной ночью… Впрочем, он сейчас и вовсе не чувствовал холода… Лишь горячие бедра колдуньи, лишь тугую грудь… Эх…
Волхвица стонала, изгибалась все быстрее и быстрее, а молодой человек чувствовал себя несомым каким‑то жутким колдовским вихрем, несомым неведомо куда…
– Перу‑у‑у‑ун! Перун‑батюшка‑а‑а‑а‑а!!!
Ах, какая ж все‑таки женщина! Какая…
И вдруг грянуло! Громыхнуло!
Прямо с чистого неба!
Алексей непроизвольно поднял голову, увидев, как заволокли, сожрали звезды и месяц черные густые тучи.
Сладострастно‑алчно блеснули широко распахнутые глаза ведьмы, плеснула синяя молния, кто‑то страшно закричал совсем рядом, в осоке… Сермяшка? Нет, крик был не детский, мужской…
И снова ударил гром, прямо над головою. Алексей закрыл глаза…

Глава 10
Октябрь. Окрестности Мценска
Беглец

План Сторешникова был не так человекоубийствен, как предположила Марья Алексеевна…
Н. Г. Чернышевский.
Что делать?

…а когда открыл, было уже утро. Он спал в одежде прямо посреди болота, на островке, привалившись спиною к пню, а вокруг, насколько можно было судить, никого не было. Ни волхвицы, ни сына ее, Сермяшки… Что же, привиделось все? Не было никакой ночи? Тогда как же он здесь оказался?
Алексей внимательно осмотрелся, прошелся осокою… обнаружив там наборный поясок из тонких золоченых пластин. Такие любили когда‑то носить щеголи в Константинополе. Впрочем, как и в русских землях. Богатый поясок, ничего не скажешь. Верно, потерял кто‑то.
Интересно вот… Интересно…
Окончательно придя в себя, молодой человек быстро зашагал гатью, хотелось поскорее узнать – получилось ли, вышло, не привиделось?
Денек зачинался славный, погожий, какие выпадают иногда золотой осенью, бабьим летом: хоть и зябко еще, и туман по оврагам стелется, а видно уже – к полудню разжарит. Быстро миновав гать, Алексей присел передохнуть на краю болота, на поваленное дерево, присел и услыхал вдруг где‑то в небе какой‑то быстро приближающийся звук. Звук очень даже знакомый! Он приближался, становился все громче, и вот уже прочертила трясину стремительная темная тень.
Вертолет! Желто‑синий милицейский «Камов». И низко летит – к дождю, наверное. Протопроедр усмехнулся – ну, не к дождю, а, верно, кого‑то ищут – каких‑нибудь пропавших грибников‑ягодников или, уж чего хуже, сбежавших преступников. Все равно, что этак, что так – плохо! Таиться надобно. Хотя, с другой стороны, а чего таиться‑то? Ведь получилось все! Вышло! И вертолет тому – лучшее доказательство. Значит… Значит, не привиделось все – ночь, бубен, алчная до любви волхвица… Волхвица…
Алексей потряс головой, словно бы прогонял наваждение. Сейчас вот что – ноги в руки – и быстро к бабке Федотихе, изба ее недалече, в Касимовке, а до Касимовки – если вдоль реки да лесочком – километров шесть с гаком. Конечно, по грунтовке быстрей – попутку можно поймать, какой‑нибудь лесовоз… Однако в таком вот виде…
Честно говоря, молодой человек выглядел сейчас как обыкновенный бомж. А ведь собирался, готовился – космы подстриг, побрился, оставив узкую бородку да усики, совсем уж с голым рылом – не поняли бы амбросиевские. И все же, все же! Пока тут, на болотине, валялся, да пока шел – поистрепался, изгрязнился. Рубаха‑сермяжица, порты, сапоги яловые… а что? В принципе, не так уж и плохо. Грязь можно, вон, травой или мхом очистить, рубаху в порты заправить… нет, вначале подол оторвать, длинен больно… во‑от так. Ага… теперь бы ремень… да вот тот золоченый пояс! Господи – экий хиппи! Ай, зря корзинку с собою не прихватил – уж точно сошел бы за грибника‑ягодника. Да, лоханулся с корзинкой‑то… Ладно, не столь уж тут далеко и идти. Вон и тропинка…
Протопроедр вот сейчас только, идя знакомой тропинкою, почувствовал, как поднималась, перла из груди радость. Получилось ведь! Вышло! Добился, чего хотел. А значит – сладится и остальное, все так, как задумал. Сейчас придет к бабке, отдохнет, слегка перекусит – и за дело! Пущай возвращает обратно… туда, куда надобно. К милой жене, к детям, к друзьям‑приятелям, в родной Константинополь‑Царьград, никакой не Стамбул вовсе!
Вернет, вернет бабка – пусть теперь и не заикается про оплату, с прошлого года должна по жизни, зря, что ли, ее от народного суда да от срока тюремного спас, растратчицу! Сейчас вот уже, скоро… совсем скоро…
Где‑то впереди вдруг послышался собачий лай. Путник насторожился, потянулся к голенищу, к ножу… Вот и собака! Выскочила из кустов белая, в рыжих подпалинах, лайка. Замахала хвостом, залаяла, но не зло, а больше так, для порядку.
– Маська, Маська! – из лесочка позвали.
Лайка голову повернула, отозвалась:
– Ав, ав, – тут я, мол, никуда не делася.
Тут и люди явились – четверо молодых ребят, похоже, студентов сельхозтехникума – бывали тут такие на практике, «на картошке».
Завидев парней, протопроедр радостно улыбнулся:
– Здорово, парни! Не скажете, какой сегодня год, а то пятый день бухаю?
Ребята рассмеялись, поздоровались, год – ага, нынешний! – сказали, даже сигаретами угостили, жаль, Алексей не курил.
– Собрались с корешком на рыбалку, – присев с ребятами на опушке, дружелюбно пояснил протопроедр. – Да ужрались в умат! Ни день, ни год не помним. Год‑то вы сказали, а день, день‑то сегодня какой?
– Ну ты даешь, чувак! Воскресенье!
О как! Воскресенье. Самое начало октября. Ну, в общем‑то, так и должно быть.
– А приятель‑то где твой?
– Да в город, зараза, уехал, меня так и не разбудил. Ох, похмелиться бы!
Парни искоса переглянулись:
– Да есть тут маленько у нас. Спиртяга. Вон, в ручье разбавим!
– Спиртяга?! – Алексей возопил радостным тоном человека, давно и прочно измученного нарзаном. – Вот здорово! А не жаль?
– Да что мы, жлобы какие?
– Где брали‑то? Небось, в Касимовке, у бабки Федотихи?
– Не… у нас свой поставщик.
Не хотят говорить – понял протопроедр. Ну и ладно, какое кому дело, кто у кого спирт покупает? Лишь бы не травились.
– Меня Алексеем зовут, а вы, парни, откуда будете?
Познакомились – точно, студенты. Из техникума. Веня, Равшан, Колька… и еще один Колька, только один светленький, а другой – брюнет. В общем‑то, Алексей их и не запоминал – к чему? Сейчас вот выпьют, да разойдутся.
А собака, лайка, все вилася вокруг, язык розовый вывалив, хвостом виляла. Кто‑то из парней приласкал:
– У‑у, Масенька. Маська…
– Ну, будем!!!
Ух, и спиртяга! Аж продрало все. Давненько такого не пил – ужас!
– Хороший спирт, – переглянувшись, разом кивнули ребята.
Алексей едва не поперхнулся:
– Да уж… хороший.
– Еще по одной, да пойдем.
– А вы куда, с собакой‑то?
– Да пацаны в лесу заблудились, шестиклашки какие‑то, двое, – закуривая, поведал один из Колек. – Третий день ищут. Всех на ноги подняли – ментов, нас, деревенских. Так покуда и не нашли. Я так думаю, и не найдут.
– Ну уж! – протопроедр тряхнул головой. – Неужто в болоте сгинули?
– Да какое там сгинули, – Колька сплюнул в траву. – По‑домам свалили да все дела! Они ж городские, а тут на выходных, у бабок. Видать, достали бабки, они и свалили.
– Но могли ж сказать.
– А, скажут они! Поймать да всыпать!
– Это уж точно – всыпать.
Услыхав про пропавших детишек, Алексей несколько успокоился – хоть с вертолетом прояснилось. Однако все же расслабляться сейчас не стоило – кто его знает, кто тут еще шастал по окрестным лесам в поисках потеряшек? Не очень‑то хотелось нарваться сейчас на сотрудников местной милиции, которые вполне могли Алексея и вспомнить… А не хотелось бы заморочек.
– Значит, они тут, у Черного болота, пропали? – поблагодарив за угощение, уточнил протопроедр.
– Да фиг их знает. Может, и тут, а, может, к Курской дуге пошли или вверх по реке – там места гиблые, будут плутать, не скоро выйдут.
Алексей усмехнулся: Курская дуга – то еще местечко было! Так местные мужики, давно еще, прозвали крутой, по суглинку, поворот на склоне холма сразу за Черным болотом. Ой, сколько там было угроблено тракторов и прочей сельскохозяйственной техники – по пьяни и просто так, по неумению – и не перечесть! В общем, так поворот и прозвали Курской дугой.
– Да дома они уже давно, говорю же!
– Были бы дома, позвонили бы родоки‑то.
– Ага, позвонят… Может, эти черти малолетние и домой‑то не зашли, шляются где‑нибудь по подвалам, в стрелялки играют.
Молодой человек не слушал уже, что там говорили студенты, махнул на прощанье рукой да зашагал себе вдоль реки, на всякий случай хоронясь за деревьями от вновь прогрохотавшего над головой вертолета.
Чем дальше шел, тем становилось жарче, Алексей хотел было уж скинуть сермягу, да постеснялся – мало ли, еще кто по пути попадется. Пару раз он слыхал перекликивающиеся в перелеске голоса, и – в отдалении – собачий лай, однако пока никто больше не встретился, что было, в общем, неплохо. К чему они, лишние люди?
Повезло, никого из знакомых – тех, кто мог бы узнать, заговорить, и прочее – Алексей не увидел. Так, попалась стайка ребятишек на велосипедах, да и те быстро усвистали по шоссе в сторону старой МТС – там завсегда пацаны тусовались.
Выждав, пока проедут, путник быстро пересек шоссе и, спустившись к ручью, зашагал уже в виду касимовских домиков – трехэтажных панельных и всех прочих. Отсюда, со склона холма, хорошо был виден и деревянный, выкрашенный темно‑бордовой краской клуб с опорным пунктом милиции, за ним маячило когда‑то помпезное, а ныне – без ремонта – убогое – здание бывшей дирекции совхоза, а дальше, рядом – магазин и почта. Все было до боли знакомым, родным, все ж таки Алексей в ранней своей юности провел здесь не так уж и мало времени. Особенно клуб памятен… Танцы, девчонки, драки, бутылка дешевого пойла на троих за крыльцом.
Но сейчас на ту сторону, за ручей, Алексею было не надо. Вот она, окраина, застроенная игрушечными дачными домишками и бревенчатыми угрюмыми избами – такая вот здесь появилась чересполосица в последние лет пять‑шесть. Вон дом дачницы Ирины Петровны… и машина ее стоит, белый «шевроле‑ланос», почему‑то с поднятым капотом, а дальше уже, в лопухах, за садом – тропинка к избе бабки Федотихи, колдуньи. Плохо, что не видно красной бабкиной «Таврии»… Похоже, нет дома бабки, ездит где‑то. Ничего, можно и подождать, обычно долго‑то нигде не пропадала Федотиха…
– Бог в помощь! – проходя мимо растерянно копающейся в моторе «шевроле» дачницы, Ирины Петровны, громко поздоровался протопроедр.
– Здравствуйте, – дачница как‑то искательно улыбнулась и даже, похоже, обрадовалась. – Кажется, мы с вами знакомы.
– Да знакомы, – Алексей улыбнулся. – Соседка‑то ваша, Аграфена Федотична, где? За клюквой, что ль, умыкнула?
– Да нет, не за клюквой. В санаторий она уехала, в Старую Руссу, кажется.
– В санаторий?! – молодой человек слегка опешил. – Это как же так?
– Да так. Путевку дешевую предложили в собесе – она и поехала, а чего б не съездить?
– Путевку… И надолго уехала?
– Точно не знаю, – дачница пожала плечами. – Недели на две, наверное.
– А давно?
– Три дня уже. «Таврию» свою на машинный двор отогнала, для присмотру, тут, говорит, разберут гопники.
– Да‑а, тут могут… А что у вас‑то с машиной, Ирина Петровна?
– Да вот, собралась домой, в город – а не заводится! – дачница виновато развела руками.
– Клеммы‑то проверяли?
– Да проверяла…
– А катушку? Слушайте, дайте‑ка я посмотрю…. Все ж таки тракторист, кое‑что смыслю… Ключи‑то хоть какие‑нибудь есть?
– Вон, в чемоданчике.

Алексей копался не так уж и долго, – сделал, нашел причину – всего‑то и надо было что проводок зачистить. Обрадованная дачница напоила молодого человек чаем, даже сунула три бумажки по сотне… Протопроедр не отказался, взял – пригодятся. Бабку‑то еще сколько ждать! Где ждать – про то вопросов не было, конечно, в бабкиной же избе. Деньги – это на хлеб, а уж остальное… Сейчас осень – в подполе уж всяко что‑нибудь сыщется.
На такую мелочь, как замок, молодой человек не обратил внимания, дождавшись, когда машина дачницы скрылась из виду, сковырнул враз. Вошел…

Продуктов в подполе оказалось много: всякие там соленья‑варенья, сушеные грибы, овощи – свекла, морковь, лук‑чеснок, картошка. На кухне, естественно, тоже нашлись и подсолнечное масло, и чай, и кофе, и сахарный песок, жаль только вот хлеба не было, зато оставались еще и сухари, и печенье.
Алексей живо соорудил себе чайку, поставив электрический чайник, который поначалу не включался, да, быстро поняв причину, молодой человек врубил в сенях выключенный на время отъезда хозяйки автомат. Заработало.
Конечно же протопроедр отдавал себе отчет в том, что пользоваться здесь всем нужно очень и очень осторожно и уж тем более не включать по вечерам ни телевизор, ни тем более свет – соседи вполне могли увидеть, доложить в милицию. Опыт какой‑никакой был – вот так вот, года два‑три тому назад Алексей уже бедовал, правда, не в бабкиной избе, а на соседней даче. Вот и сейчас молодой человек не терялся – хватко подсчитав продукты, ухмыльнулся и, попив чайку, завалился отдохнуть на диван… завалился было…
Но тут же вскочил, краем уха уловив еще непонятную пока тревогу!
Она очень быстро сделалась понятной, эта бьющая по ушам тревога… Ну, еще бы, на всю деревню слыхать… а теперь и видать, как ближе подъехали.
Если б они не включили сирену – пижоны хреновы! – протопроедр вряд ли бы обратил внимание на красно‑синюю мигалку, тоже, естественно, включенную, даже и двигатель бы почувствовал, скорее всего, когда б только подъехали к самому крыльцу. Сине‑голубой милицейский «уазик», новехонький, непривычно чистый, сыто урча двигателем, ехал по широкой тропе в гору, подминая под колеса давно уже пожелтевший борщевик и репейники, направляясь ка‑ак раз к ближайшей даче… или даже к самой бабкиной избе. Кстати, а бабуся ее на сигнализацию не сдала? Никакая она не темная бабка, хотя и колдунья, вполне могла сдать, вполне… Тем более, если уехала!
Алексей быстро осмотрел двери… Эх, дурачинище – раньше надо было смотреть, а теперь – чего уж? Опять руки в ноги – да бежать, дело привычное. Ежели б не милиционеры‑пижоны, явно решившие похвастать новым транспортным средством на всю деревню, беглецу пришлось бы куда как худо, а так…
Выскочив в сени, быстро навесил замок, закрыл ключиком – умел! – и – оп! – уже в огороде, затаился пока за навозною кучей, дожидаясь удобного для бегства момента – чтоб не увидели, чтоб не погнались.
А милиционерики‑то попались ленивые – и явно не местные, ну уж конечно, откуда тут отделение, опорник один есть – и хватит. Эти были другие – из вневедомственной охраны или подобной конторы… ну да – вон и эмблема на дверце – «сова»…
Ага, подъехали. Заглушили сирену, вышли. Один толстый, осанистый, судя по погонам – старшина, второй – невысокий сержант с резиновой дубинкой. Кроме дубинки, само собой кобуры с пистолетами, за спинами – у каждого – короткий автомат, а к тому же еще и наручники, рации… Да, был еще третий, водитель, так из‑за руля и не вышедший.
– Пентолово, Пентолово, ответь Вахтолову, – осмотрев сени и дом, прокричал в рацию старшина.
– Слушаю тебя, Вахтолово, – гнусаво отозвалась рация. – Что там у вас?
– Замок не тронут, двери, окна не вскрыты. Похоже, сама собой сработала, зараза этакая.
– Понял тебя. Ложная тревога. Возвращайтесь.
– Есть.
Сунув рацию в карман форменной рубашки, старшина забрался обратно в машину. А вот сержант не спешил, похоже, хваткий был парень, и что‑то его здесь явно смутило, насторожило, как хорошего охотничьего пса.
– Слышь, Вась, а тут следы… Недавно по огороду бегал кто‑то! Может, сходим, посмотрим?
– Да что там смотреть‑то? – ленивому старшине явно было влом снова вылезать из машины. – Замки‑двери‑окна целы, так и укажем в рапорте… Поехали, ужин скоро.
– Но ведь сигнализация‑то…
– Эх, Петро, молодой ты ишшо – оттого и такой нервный. Серый, скажи ты ему, обычно мы за смену сколько раз так катаемся?
– Много катаемся, – закуривая, хмуро подтвердил водитель. – Надо с хозяйки, как вернется, за бензин высчитать. Десять верст сюда, десять обратно – шутка ли! Давай, Петро, садись, да поехали. Местным потом позвоним – пусть‑ка дружинничков пошлют, ближе к ночи.
– Да не пошлют они никого – все пропавших пацанов ищут.
– Ну, то уж не наше дело. Садись давай.
Пожав плечами, сержант поправил висевший за спиной автомат и полез в машину. Гулко хлопнула дверца, заурчал двигатель и милицейский «УАЗ», теперь уже без сирены, но с мигалкою, сноровисто развернувшись, ходко покатил к шоссе.
Алексей же, выждав еще минут двадцать, снова заглянул в сени и, набросив на плечи висевшую на старом гвозде куртку, зашагал через ручей в деревню. Остро вставал вопрос – где ночевать? Можно было бы, конечно, остаться и в избе, но протопроедр не любил рисковать зря – тем более, упоминались какие‑то там дружинники. Сам‑то участковый, старший лейтенант – или капитан уже? – Иван Бобриков, уж ясно, поленился бы проверять какую‑то там избу, а вот помощников почему б не послать? Чтоб зря без дела не ошивались.
Нет, бабкина изба – это крайний вариант, как и дачи – ишь, как за них сейчас взялись, охрану наняли… В принципе, тепло, можно пока и в лесу перекантоваться. Где‑нибудь подальше от района поисков. А что? Прикинуться рыбаком или просто туристом – тут таких чудиков много. Главное, на милицию не нарваться – не потребовали бы документы. А сейчас вот вполне можно нарваться, вечер скоро, с поисков возвращаться будут… Пересидеть бы где, черт. Может, все ж таки наплевать, да обратно в бабкину избу податься? Заночевать, а уж потом, с утречка, раненько – в леса, вдоль ручья, вдоль реченьки. В лесу‑то и дичь можно запромыслить, и рыбу, да устроиться барином в охотничьем шалаше, где и котелок, и соль, и спички да еще что‑нибудь худо‑бедно найдется. Алексей подобные шалашики знал – не раз в этих местах рыбачил, считай, все детство и юность провел.
Пока шел – раздумывал – и неожиданно пришедшая в голову идея все больше казалась беглецу неплохой, очень даже неплохой, богатой! Сиди себе в лесу, тихохонько, словно мышь, дожидайся бабку, никому не мешая, рыбку лови – красота! Отпуск, вот, ей‑богу, отпуск! Каникулы. Вот еще бы мальчишек тех, потеряшек, побыстрее нашли…
Ноги словно сами собой привели Алексея к клубу. Как ни странно, выходившие на широкое – с колоннами‑портиком – крыльцо двери оказались гостеприимно распахнутыми, что и понятно – все‑таки воскресенье – танцы. Все приезжие, правда, свалят в город, не лето, чай, каникулы кончились. А потому и танцев может не быть! Хотя, с другой стороны, тут студенты на картошке… Значит – будут.
Так, рассуждая, молодой человек огляделся по сторонам и вошел в клуб, осматриваясь в поисках какого‑нибудь чуланчика, комнатенки, где можно было отсидеться. С другой стороны клуба находился опорный пункт милиции, и это было сейчас удобно – мало ли кто‑нибудь видел Алексея в огороде бабки Федотихи, тогда искать беглеца уж если где и будут, то только не здесь… Черт, где бы спрятаться‑то? Кажется, была здесь одна комнатка… бывший комитет комсомола… Да, а еще те, в которых кружки – всякие так макраме и прочие.
– Все, мальчики, все, библиотека закрывается!
О! Услышав усталый женский голос, молодой человек поспешно спрятался за старой портьерой и тут же зажал себе нос, стараясь не расчихаться от пыли.
– Библиотека закрывается, говорю вам. Послезавтра придете. Что вам подыскать? Лермонтова? Подыщем… Нет, Акунина и Бушкова не найдем – только по записи. И Стругацкие.
Галдя, на крыльцо вышла стайка ребятишек, затем послышались шаркающие шаги. Скрипнула дверь. Лязгнул замочек…
– До свиданья, Ирина Артемьевна.
– До свиданья, мальчики. Заходите.
А замочек‑то того… обычная «контролька». То ли в библиотеке воровать нечего, то ли тут непуганых идиотов край. Скорее, первое, ну что возьмешь в нищем учреждении культуры? Пару стеллажей? Или списанные тома В. И Ленина? Вряд ли тут найдется что‑то более ценное, типа компьютера или цветного принтера, вряд ли. Не тот уровень – сельский.
Протпроедр даже не стал вскрывать замок, а просто, не торопясь, вывинтил ножиком державшие замочные скобы винтики – плевое дело! Потом аккуратно закрыл за собой дверь – так, чтобы зависшие в скобах винты встали в свои же пазы, заложил за дверные ручки швабру – отлично! Спи хоть два дня подряд – завтра ведь тут выходной, библиотекарша говорила.
Молодой человек так бы и сделал, да вот не спалось что‑то. И рановато еще, и светло – солнце только еще садилось. От нечего делать беглец уселся у окна, за занавескою и принялся наблюдать за жизнью деревни. Вот по площади, поднимая пыль, промчался джип. Вот еще один. Вот – «опель». Ясно – уезжали дачники. Ага, вот и рейсовый автобус появился, новенький такой, с зелеными полосками, «пазик», смотри‑ка… Туда тоже набился народ – поехали. Вот загрохотал желтый «Урал» с коляской… Ага! Пожаловали‑таки на рабочее место, господин участковый уполномоченный? Решились начать прием граждан? Или у вас сегодня выходной? Интересно, нашли, наконец, потеряшек? Х‑ха‑а‑а‑а! А вот и старая знакомая… почтальонша Ленка. То есть это раньше Ленка была почтальоншей, а нынче же ее повысили аж до начальницы смены. Красивая бедовая баба, жадная до мужского полу и по‑своему несчастная, несмотря на весь свой гонор. Это мужик может и один жить, а баба… Правда, Ленка‑то не одна, сынишка у нее, Ильюшка, кажется, лет ему восемь… или девять… Ага – во‑он бежит навстречу матери, тощий, вихрастый, смешной. Почему‑то – в шортах. Осень же? Ах да, жарко… Ленка обняла сынишку за плечи, чмокнула в щеку… парнишка взял у матери сумку… что‑то сказал… засмеялся… Ушли. Ленка, кстати, здесь близко живет, рядом… Ленка… Ладно! Нечего ворошить прошлое. Хорошо еще, сам себя не встретил, точнее сказать, того паренька, Лешку Смирнова, который и был им самим… и остался здесь…
Сейчас в армии. Или, как студента, не взяли? Нет вроде в прошлый раз говорили, что взяли… Пусть живет! Это его мир, единственный его мир… В отличие от Алексея. Бабка Федотиха сказала когда‑то давно – кто‑то один может остаться здесь… только один. Алексей сделал выбор.
После ухода рейсового «пазика» больше ничего интересного на улице не происходило, если не считать устроенной совсем уж мелкими – лет по десять‑одиннадцать – пацанами драки. По мнению Алексея, драка оказалась глупой и скучной, к тому же – недолгой. Кому‑то почти сразу же расквасили нос, и вся округа огласилась обиженным ревом. Тьфу ты! Даже подраться как следует не могли.
Разочарованно отвернувшись, молодой человек подошел к стеллажам. Аксаков, Куприн, Бунин… Так‑так, а где тут у них история? Есть ли полочка? Хоть что‑нибудь почитать, чтоб времени зря не терять.
Ага! История Европы… Пухлый серо‑голубой том! Есть в нем раздел по Византии… Ага, есть… Все то же самое – в мае 1453 года Константинополь пал под ударами турок… и все в том же духе… Алексей перелистнул несколько страниц… увидел знакомое имя… какой‑то историк Дука – такого протопроедр почему‑то не знал – осуждал первого министра Луку Нотару… ага! Вот он! за его известные слова о чалме и тиаре. «Подобный призыв Нотары был явным предательством». Так‑то! Кто бы спорил? Нет, определенно он умный парень, этот историк Дука… Ах, из богатого аристократического рода? Жил на Лесбосе? Ну, понятно, почему Алексей его не знает… И что там он еще интересного пишет? Ага, вот, опять же о Луке Нотаре, правда, это не сам Дука, а его пересказатели‑историки:
«Но сам Нотара жестоко поплатился за это… Султан сперва обласкал Нотару, а затем потребовал в гарем его дочь». Вот так! А что же ты, дурачок, хотел‑то? «Лучше чалма, чем папская тиара», вот на тебе, чалму, идиот!
«…Мехмед Второй приказал отдать в свой гарем любимого младшего сына Луки…» Что?! «…юного и прекрасного мальчика…». Мануила, что ли?! А, похоже, что так… лучше б, конечно, ему тогда утонуть!
«Лука отказался отдать сына на поруганье…»
Да кто ж тебя теперь будет спрашивать? Турки, что ли?
«…и был казнен вместе со старшим сыном и зятем».
Казнен!!!
Вот так обычно и кончают предатели, так вот… И все же жалко, жалко Мануила, да и зятя, и старшего сына Нотары жалко. А самого Луку – ничуть! Это ж надо кому поверил – туркам! Что и говорить – идиот. Из‑за таких, как он… Ладно, не будем о грустном…
Алексей и не заметил, как стемнело. Так и не дочитав раздел, он воровато вырвал пару листов и, сунув их в карман позаимствованной в сенях у бабки Федотихи куртки, ничтоже сумняшеся развалился прямо на полу, на старом паласе. Завалился, и тут же заснул под доносящееся из клуба уханье басовых динамиков – все ж таки начались…

Глава 11
Наши дни. Октябрь
Окрестности Мценска
Точка бифуркации

Довольно странная встреча навела меня на эти занятия…
А. И. Герцен.
Былое и думы

…танцы.
Выспался Алексей хорошо, отлично выспался, никакая музыка не помешала. Проснулся, как и хотел, раненько, но не очень – едва солнышко встало, раньше было бы слишком уж подозрительно – ну, куда пробираться в потемках?
Встал, потянулся, выглянул в окно – вроде все чисто. Выйдя ну улицу – поежился, все ж таки холодновато, чай, не май месяц – октябрь на дворе. Прислушался… Рано‑то рано, а на машинном дворе уже заводили трактор, начинался рабочий день – понедельник, и вообще‑то следовало бы поторопиться, чтобы никому не мозолить глаза.
Осмотревшись, молодой человек спустился к реке, зашагал по рыбачьей тропке. По берегам струился туман, густой, молочно‑белый и плотный, как заварной крахмальный кисель, который кто с сахаром любит есть, кто – с ягодами, а кто – и с подсолнечным маслицем. Алексей, к примеру, как раз с маслом любил… Да‑а… перекусить бы сейчас неплохо. Не киселя, так хотя бы яичницу.
Протопроедр улыбнулся – все ж таки хорошо, что прихватил из бабкиной избы упаковку чая и немного сахара. Да и деньги на хлеб имеются, спасибо Ирине Петровне, дачнице, вернее, ее заглохшему «шевроле». Сюда, в магазин, конечно, не стоит ходить, светиться, есть и в других леревнях магазины, поменьше, да подальше. Там хлебушка и купить – а его много надо, – Федотиха‑то, может, еще только через неделю вернется, если не через две.
Пройдя вдоль реки километра два, путник перешел бродцем на другой берег и, срезая путь – река делала здесь ха‑ароший, верст на пять, крюк – углубился в лес по едва заметной тропке.
Солнышко уже поднималось выше, начинало припекать, согревая стылую от ночного хлада землю. Запрыгали, зачирикали на ветках синицы, вот белобокая сорока взмахнула крыльями, закаркал на старой сосне ворон.
На ворона Алексей никакого внимания не обратил, даже не выругался, потому как в плохие приметы не верил, верил только в хорошие – это ведь куда лучше, так верить. Вот еще вчера загадал – если дождя не будет – сладится все, пойдет как по маслицу, хитро загадал, на небо вечернее ясное глядючи, знал наверняка – не будет никакого дождика, дудки!
Хорошо было идти по осеннему лесу, не жарко, но уже и не холодно. Вокруг золотая листва да темная зелень елей, красные гроздья рябин, багряные папоротники, заросли волчьего лыка, орешник… И воздух такой чистый, свежий, и небо – синее‑синее, – и яркое солнышко, и смолистый запах сосен и пряный – пожухлых осенних трав. Да уж, бабье лето – пожалуй, лучшее время года.
Примерно через час впереди, за пролеском, вновь блеснула река, путник немного передохнул, посидел на бревнышке у потухшего рыбацкого костерка, решая для себя – оставаться ли тут или пройти дальше? Нет, пожалуй, тут слишком уж людно будет. Это сейчас нет никого, а на выходные? Понаедут из города рыбаки‑охотники, да и местные не пройдут мимо. Не тропка – проходной двор, нет уж, лучше подальше.
Подумав так, молодой человек поднялся и ходко зашагал дальше, теперь уже не удаляясь от реки никуда, прямо по змеящейся под ногами тропинке. Шел часа три, уж никак не меньше, и уже углубился в такую чащу, в которую вряд ли пойдет простой горожанин‑турист. И это было хорошо!
Заметив кострище, Алексей остановился, внимательно осматривая местечко. Кострище оказалось оборудованным, обложенным круглыми речными камнями. Кроме того имелись и колышки для котелка, и навес, и даже к уложенным вокруг кострища бревнам были аккуратно прилажены спинки.
Поискав, путник нашел в примотанной проволокой к сосне банке спички, соль и пару рыболовных крючков с запутанной леской. Даже деньги там были – девятнадцать рублей звонкой блестящей мелочью. А что – тоже, может быть, и сгодятся!
Вполне, вполне подходящее место, другое и искать нечего. И от деревни не далеко, и не очень близко, в самый раз, и навес имеется – там можно и спать, нарубить ножом лапника… Или даже сладить шалаш. Кстати, за сосною, в оставленных кем‑то дровишках – видать, не все за ночь спалили – нашелся и котелок, и это обрадовало беглеца больше всего. Котелок! Ну, теперь живем!
Спустившись по глинистому откосу к реке, Алексей зачерпнул воды, вскипятил чаю, попив пока так, голью – и то ведь милое дело, после такого пути. Напившись, повеселел и принялся деятельно обустраивать быт. Натаскал под навес лапника, наломал хворосту для костра, вырубил удилище, и, подумав, решил сладить лук, пустив на тетиву оставшуюся леску. Тис в этом лесу, конечно, не рос, пришлось обойтись орешником. Знатный получился лук, крепкий – серьезного зверя, конечно, из такого не завалишь, но вот какую‑нибудь птицу – утку, рябчика… Сделал и стрелы – расщепив крепкое сосновое поленце. Острия вырезал из консервной банки, оперенье пока придумал из листьев. Попробовал – на пару десятков шагов било метко, а больше в лесу и не нужно.
Честно‑то говоря, не очень‑то и нужен был беглецу этот лук, вполне обошелся б и удочкой, да вот захотелось… сладил. И теперь сидел довольный, правда, пока еще не сытый. Посидел, пошел на бережок, закинул удочку… Два часа – три окуня, уклейка и небольшая такая щучка.
Выпотрошив рыбу, Алексей развел костер, поставив уху вариться. Сам же, в ожидании, завалился под навес… с книжкой, точнее сказать – с теми, вырванными из «Истории Европы» листами…
«В мае 1453 г. Константинополь вновь выдержал штурм…» Что? Молодой человек закашлялся, не поверив своим глазам, – вот, уже невесть что кажется. Еще раз вчитался… Нет, точно! Не показалось! «Выдержал штурм». В мае 1453 года! Как раз тогда…
Протопроедр глуповато заулыбался, не в силах сдержать прущую из груди радость. Потом немного успокоился, взял листы дрожащей рукою, осторожненько глянул, опасаясь – а вдруг?
Нет! Ничего никуда не делось – «выдержал штурм» – и все тут! А ведь там, в библиотеке, все было иначе. Алексей точно помнил – «В 1453 году столица империи пала под натиском турок». А здесь… Ну‑ка, ну‑ка, и что там дальше?
«Султан Мехмед так больше и не решился пойти на генеральное сражение, поглощенный внутренними и внешними проблемами – нападением Кара‑Коюнлу, угрозой со стороны Египта, и восстанием янычар, никогда не пылавших особой любовью к молодому султану».
Подпрыгнув, Алексей резко согнул в локте руку:
– Йес!!!
И стал быстро читать дальше.
«Весной 1455 года янычары устроили переворот, поддержанный сипахами и дворцовой знатью. В результате заговора султан Мехмед был убит, и к власти пришел некто Селим, родной брат третьей жены Мехмеда красавицы Фирузы, по словам злопыхателей, Фируза ранее была известна в самых низких кругах Константинополя как циркачка или гетера».
Ого! Гетера, значит… Интересно, как она проникла в гарем султана? Красивой, наверное, была. И честолюбивой. Надо же – привела к власти своего братца. Без посторонней помощи? Сомнительно, весьма сомнительно!
Но что там дальше?
«Опираясь на янычар, Селим укрепил армию и, наведя порядок на границах, в конце мая 1455 года вновь осадил Константинополь. Город был взят…»
Господи! Взят! Все‑таки – взят!
«Город был взят и в скором времени стал столицей Османской империи под новым названием – Стамбул… Во время устроенной сразу после штурма резни погибли почти все жители…»
Стамбул!
1455 год! Султан Селим… Селим Завоеватель, Селим Фатих. Не Мехмед. А какая разница? Ну на два года позже… Господи, Господи, неужели такое может быть? Так вот, написано же… И дальше история пошла по привычному руслу… Только вот – небольшое изменение – не в 1453 году пала Византия, а в 1455‑м, и султаном стал не Мехмед, а Селим. И что с того? Хрен редьки не слаще!
Подавленный, Алексей совсем забыл про уху – вода уже почти выкипела, пришлось срочно снимать котелок, обжегся… Обжегся… И тут же подумал – а как же раньше? Про падение Константинополя в мае 1453 года ведь тоже было написано?!
Молодой человек вновь достал из кармана листок… Ну да! Вот именно так и написано!
«…В мае 1453 года город был взят войсками турецкого султана Мехмеда, позднее прозванного завоевателем»!
Господи, да что же такое делается‑то? А что же Селим? 1455 год? Ведь только что именно так и было написано, Алексей своими глазами видел. Неужто – глюки пошли? С чего бы?
А ну‑ка…
Ну вот…
«…Еще несколько раз, в течение XV–XVI веков Османская Турция предпринимала попытки взять Константинополь штурмом, всякий раз заканчивающиеся неудачно. Вмешательство Генуи, Венеции, Империи Габсбургов и Польши не позволило османам воплотить в жизнь свои далеко идущие планы. Константинополь остался свободным, сначала – под протекторатом Габсбургов, позже получив статус Вольного города – порто франко. Однако Византийская империя уже никогда больше так и не смогла возродить свое былое могущество…»
– Вольный город! – пораженный, прошептал Алексей.
Значит – возможно такое? Возможно все‑таки! И пусть не будет у империи могущества, но город‑то цел! И не будет никакой резни, и никакого Стамбула! Черт с ним, пусть Габсбурги, лишь бы не турки!
Осторожно свернув листы, Алексей подумал и вдруг с решительностью сунул их в догоравший костер. На миг вспыхнуло яркое пламя…
Ну вот. Вот так. Пусть уж останется порто франко!
Протопроедр улыбнулся – поступок‑то был ребяческий – придвинул к себе котелок… Ага, похлебал ушицы! Нечем! Хорошо, вода почти вся выкипела, да остыло уже – достал и руками рыбу, а так бы…
Покончив с обедом, Алексей вытащил нож и, отыскав подходящее полено, принялся вырезать ложку. И все размышлял – о Селиме, Фирузе, порто франко… Нет, ну надо же – Вольный город! И снова были штурмы… и не взяли! Не взяли! Не помогло ни огромное войско, ни пушки… Ни даже предатели!
Протопроедр не заметил, как наступил вечер. Все что‑то делал – еще немного порубил лапника, наловил рыбы, выстругал с десяток стрел – назавтра с утреца задумал пойти в бор да на болото, подстрелить не рябчика, так утку, испечь в глине. Да, и в магазин бы хорошо заглянуть, купить хлеба.
Вольный город!
Да, но возможно и другое… 1453 год. И 1455‑й. Султан Мехмед. Селим. Селим Фатих.
– Эй, на бережку!
Молодой человек вздрогнул, увидев на реке лодку с тремя мужиками. Лодка явно поворачивала к берегу. К этому вот самому месту.
– На ночь пристать можно? Не помешаем?
Алексей пожал плечами и улыбнулся:
– Не помешаете. Если не сильно приставать будете!
И быстро спустился вниз, к самой воде, встал у камней:
– Давайте, бросайте веревку!
– Ага… Нате, держите… Спасибо!
Дружно затащив нос лодки на мель, мужички забрали рюкзаки и поднялись к кострищу.
– О, да тут уже целый бивуак! Ушица.
– Садитесь, похлебайте, – гостеприимно предложил протопроедр – рыбаки ему чем‑то понравились.
Один – лет сорока – мужичок при бороде и в очках, и двое помоложе, тоже бородатые, правда, эти без очков. Одеты все в камуфляж – удобно. Удочки, спиннинг, радиоприемник… Усевшись, старший покрутил звук – один треск и шипение. И виновато улыбнулся:
– Не ловит.
Алексей хохотнул:
– Главное, чтоб рыба ловилась, большая и маленькая!
– Это верно. – Мужчина снова заулыбался. – Меня Владимир зовут.
Познакомились. Молодые – Игорь и Иннокентий – называли старшего уважительно – Владимир Иваныч. Как понял протопроедр, Владимир Иваныч был преподавателем какого‑то вуза, а два его бородатых спутника – аспирантами. Славная подобралась компания, интеллигентная.
Парни нарубили дровишек, и костер запылал куда веселей. Поставили ушицу, чайничек, нашлись в рюкзаках и огурцы, и помидоры, и водка. Ну и, само собой, хлебушек – вот уж чему Алексей обрадовался, и куда больше, чем водке.
– Забыл захватить, – оправдывался, уплетая куски за обе щеки. – А в магазин уже поздно.
– Ешьте, ешьте, – разливая по металлическим стопочкам водку, смеялся Владимир Иваныч. – Мы завтра в Касимовке купим.
– Вижу, не в первый раз здесь?
– Да уж, не в первый. Ну, за знакомство!
Алексей не то чтобы захмелел, но, выпив, быстро почувствовал усталость.
Глаза слипались, неудержимо хотелось спать, то ли устал за день, то ли потому что, вообще‑то, поздно уже было.
– Ну, все мужики, я пойду, вздремну.
– Давайте, давайте, Леша, а мы еще немножко посидим. Не помешаем?
– Ну, что вы!
Узкая, ятаганом, луна зависла над высокой корявой сосною, меж ветками мигали звезды. Ярко горел костер, отбрасывая оранжево‑желтые блики, вкусно пахло ухою и хлебом.
Протопроедр развалился на лапнике, чувствуя приятное исходящее от костра тепло. Закрыл глаза… да вот сон, собака, куда‑то делся! И тем не менее все равно было хорошо так вот лежать, уютно. Размышлять о своем, слушать вполуха идущую у костра беседу.
Да‑а… сразу видно – ученые! Все слова какие‑то не очень понятные: неравновесная термодинамика, нелинейные системы, аттрактор…
– Но ведь Пригожин же говорил: прямая аналогия, распространенная на социальные системы не может являться корректной! – горячился Кеша.
– Пригожин? – Владимир Иваныч раскраснелся, то ли от водки, то ли от костра, то ли от спора – а, скорее всего, от всего вместе. – А вы Николиса почитайте, Фуко. Тоффлера!
– Да при чем же здесь Тоффлер, мы ведь о синергетике говорим!
– А я тоже полагаю – теорию нелинейных динамик вполне можно распространить и на социальную среду… скажем, на ту же историю, – пригладив бороду, вступил в разговор дотоле молчавший Игорь. – Ведь история так же нелинейна, как и все прочее. Даже еще более нелинейна, и элемент случайности, хаоса, в ней очень велик!
– Браво, Игорек, браво! – Владимр Иваныч захлопал в ладоши. – А вы, Иннокентий, не горячитесь так… Лучше налейте. Алексей, вы, я вижу, не спите? Выпьете?
– А, пожалуй, что и выпью, – протопроедр поднялся с лапника – очень уж его заинтересовала тема беседы, особенно – про элемент случайности в истории.
– Слышу, философские разговоры ведете…
– А вы, Леша, по профессии кто?
– Я ж вам говорил – механизатор. Но на истфак когда‑то поступал… давно уже…
– Жаль, не естественник, ну да ладно…
– А что это за теория такая – о случайности?
Владимир Иваныч выпил, осадил огурчиком, улыбнулся:
– Попробую кое‑что разъяснить… насколько получится. Вы, Алексей, философию когда‑нибудь изучали?
Протопроедр ответил уклончиво:
– Проходил… Все больше – мимо. Канта только и помню, да еще Фому Аквинского и блаженного Августина.
– Кант, это, конечно, могуче… А о Пригожине, Курдюмове, Николисе что‑нибудь слышали?
Алексей только руками развел.
– Жаль, что вы не естественник, – снова произнес Владимир Иваныч. – Понимаете, Илья Пригожин – это крупный бельгийский ученый, физик, химик, философ… Впрочем, что о нем? Давайте о синергетике, о неодетерминизме, теории нелинейных динамик…
– Стоп, стоп, стоп! – под смех аспирантов протопроедр замахал руками. – А ну‑ка, начисляйте! Я смотрю, без стопки тут точно не разберешься!
– Хороший вы человек, Алексей, – веселый, любознательный! Ну, будем… – выпив, Владимир Иваныч хлебнул ложкой ушицы и продолжал уже более веселым тоном: – Понимаете, Леша, мы живем в мире неустойчивых процессов, возможны нестандартные состояния систем, когда равновесное состояние установиться просто не успевает и за порогом неустойчивости возникает новая структура, во многом случайная, однако притягивающаяся к некому состоянию, режиму, его называют аттрактором, исходя из чего вовсе не все ветви эволюции системы являются возможными. Однако во время неустойчивости образуются так называемые точки ветвления, бифуркации, иногда даже целые каскады, когда даже самое небольшое увеличение внешнего воздействия может привести к очень сильным эффектам, несоизмеримым с исходным воздействием.
Выслушав, Алексей улыбнулся:
– Понятно. А если – на примере?
– На примере? Пожалуйста! Возьмем жидкую среду…
– Не, не, не! – разлив остатки водки, протопроедр махнул рукой. – Жидкостью рисковать не будем. Все ж таки денег стоит.
Все весело засмеялись:
– Да водка у нас еще есть, а кончится – купим.
– И все‑таки… Давайте лучше какие‑нибудь из истории примеры, хоть вот падение Царьграда‑Константинополя взять. Могло быть? Могло не быть? Так понимаю?
Профессор усмехнулся:
– Ну, история – это к Игорю.
Игорь засмеялся, ухмыльнулся с некой показной важностью – для веселья, однако – видно было – глаза смотрели серьезно, не пьяно вовсе:
– Ну, чем смогу – помогу. Вообще‑то я по Византии не специалист, вообще по медиевистике. Однако общими усилиями, думаю, разберемся. Что там вы, Алексей, предлагаете? Константинополь в пятнадцатом веке? Турки могли его взять, точней, взяли, а могли – и нет?
– Могли и раньше взять, – негромко промолвил протопроедр. – В начале века еще. Если б не Тимур.
– Ах да, да, Тимур, помню. Вообще‑то, Византия к тому времени настолько одряхлела, настолько все там в раздрай пошло, что даже странно, что турки так долго возились. Собственных‑то ресурсов у империи почти уже и не оставалось, так?
– Ну, так. – Алексей скрепя сердце согласился.
– А раз так, одна надежда – на чужую помощь.
– А еще на ослабление турок.
– Угу, на ослабление. Кеша, если не трудно, дровишек в костер подкинь, а то холодновато что‑то.
Ярко вспыхнуло почти уже погасшее пламя, выхватывая из темноты навес, лапник, бревна…
Аспирант смешно наморщил нос:
– Значит, я так понимаю, ресурсов на возрождение у Византии практически не было при любых условиях?
Протопроедр молча кивнул.
– Вот это и будет аттрактор, – игнорировав скептическую ухмылку Иннокентия, заявил Игорь. – Режим, к которому тяготеет система. Иными словами – могучая Византия, такая, какой она была в раннее средневековье, ни при каких условиях не возникнет – просто нет этих условий, при всей нелинейности и случайности. Однако это вовсе не значит, что Константинополь обречен пасть под ударами турок. Вовсе не обязательно – тут возможны вмешательства как внешних, так и внутренних факторов – в точке бифуркации играет роль даже, казалось бы, самая малая случайность. Город вполне может и уцелеть, пусть даже и не в качестве столицы могучей державы, но и не в виде исламского Стамбула. Скажем, в составе Генуэзского государства, или – той же Венгрии, Польши…
– Габсбурги еще были, – скрывая волнение, подсказал Алексей.
Игорь кивнул:
– Да, и Габсбурги.
– А еще, может быть – порто франко.
– Вольный город? Ну, это вряд ли… Может быть, позже, веке в восемнадцатом… ближе к концу. А потом – вполне вероятно, Константинополь мог бы стать столицей русской эмиграции, вместо того же Парижа. Единоверцы все‑таки.
– Угу, – Алексей кивнул уже куда веселее. – А столицей османов была бы хоть та же Анкара. Изначально! Такая вот бифуркация.
Все засмеялись, и профессор тоже. Накатили по новой, выпили, и – уже теперь все – улеглись спать. Протопроедр – под навесом, в лапнике, а ученые туристы – в палатке, расставленной еще затемно, да и что там было расставлять‑то? Натянуть тент на дуги – всего‑то делов…

Они простились утром, попив чайку, ученые отправились дальше, а Алексей остался на берегу, у костерка, теперь – куда уже более веселым, нежели раньше. Точка бифуркации, аттрактор, нелинейные системы… Вот оно как, оказывается! А то думалось – сказка, колдовство… Никакое не колдовство… Наука!
Немного посидев у костра, беглец спустился к реке и закинул удочку. Оранжево‑желтое, почти по‑летнему яркое солнце вставало за деревьями, за дальним лесом, отражаясь в воде зыбкой мерцающей полосою. Поднимался ветер, несильный, но какой‑то неожиданно промозглый, зябкий – Алексей поежился и сплюнул: рыба что‑то никак не желала ловиться. То ли погода менялась, то ли рыбак был неважный, а, скорее, и то и другое сразу.
Постояв с полчасика, молодой человек махнул рукой и, с тревогой посмотрев небо – осень осенью, а все ж не хотелось бы дождя – решился пройтись до ближайшего магазина: подкупить хлеба и, если удастся, сторговать у кого‑нибудь в деревне картошки – для той же ушицы. Да и дичь запечь… Дичь!
Подумав, Алексей прихватил с собой лук и стрелы – пора было уже испытать придумку, не рябчика подстрелить, так хотя бы утку! Запечь с яблоками или гречневой кашей… кстати – в таком разе хорошо бы достать и яблок, и немного гречки.
В более‑менее крупные населенные пункты – ту же Касимовку – протопроедр, рассудив здраво, решил не идти – ну его к ляду там без нужды светиться. Мелкие деревушки тоже не совсем подходили – по причине отсутствия торговых точек, оставалось… оставалось одно Чернохватово, небольшое село рядом со старой фермой. Еще этим летом… да‑да, именно что этим… там работал маленький частный магазинчик, торгующий всем подряд – от водки до резиновых тапочек‑шлепок. Ну, тапочки путнику были вроде бы не нужны, а водку в одиночестве пить не хотелось, да и денег – тех, что заработал у дачницы – оставалось в обрез – на хлеб, да вот на гречку.
Дорогу к ферме Алексей примерно знал, да и так не заплутал бы – вдоль всей реки вилась рыбацкая тропка, выводившая аккурат на большак, с которого как раз и были хорошо видны заброшенные приземистые здания, наполовину растасканные на кирпичи, а уж за ними, чуть в отдалении, маячили серые крыши села с когда‑то разломанной, а ныне – вновь отстроенной церковью Покрова Божьей Матери.
Ветер усилился, натащил на все небо сизые холодные тучи, даже стал накрапывать дождик, правда, недолго, когда путник, припрятав лук и стрелы в придорожных кустах, подходил к околице, дождик уже кончался, а в разрывах туч приветливо сверкали голубые лепестки неба.
Из крайней избы, вросшей в землю, казалось, по самые окна, вдруг вышла сгорбленная старушка в зеленом цветастом платке и ватнике. Поежилась, взглянула на небо и, перекрестившись на макушку видневшейся за высокими кустами церкви, схватила в руки увесистый колун, с размаху хватанув им большую сучковатую чурку.
– Помочь, бабушка? – подойдя ближе, поинтересовался беглец.
Старушка с готовностью обернулась:
– А и помоги, милый. Чай, из города будешь?
– Оттуда!
Алексей ухватил колун, размахнулся…
– Эх! Привыкли руки к топорам… Хэк!
Чурка разлетелась надвое, словно человеческая голова под саблею янычара… Нет, не так! – словно голова янычара под мечом акрита! Да, так куда лучше… Хэк!
– И ловок же ты колоть! – умилилась бабуся. – Не скажешь, что и городской.
– Корни‑то из деревни, бабуля!
– Оно и видно. Молочка не хочешь ли?
– Не откажусь.
Расколов чурку, протопроедр аккуратно прислонил колун к завалинке, поросшей пожухлой осенней травою.
– Ну ты тут посиди, а я вынесу. Изба‑то у меня для тебя маловата. Тебя как звать‑то?
– Алексей.
– Алексий, значит… А я – Пелагея. Пелагея Ивановна.
Старушка скрылась в избе и, немного погодя, вышла, неся в руках глиняную крынку:
– Пей, Алексий. На здоровьице. На вот и хлебца – сама напекла.
Протопроедр с удовольствием выпил холодного – зубы сводило – молока с горбушкою хорошо пропеченного хрустящего ржаного хлеба. Потянулся:
– Может, чего еще помочь, Пелагея Ивановна?
– Да у тебя, чай, и свои дела есть. Ты чего пришел‑то, Алексий? Небось, в магазин? Так зря – водки там нету. Третьего дня артельщики на тракторе приезжали – всю водку и выпили, а за новой Василиса еще не ездила.
– Василиса – это хозяйка магазина? – поднимаясь с завалинки, уточнил молодой человек.
Старушка кивнула:
– Она.
И тут же похвасталась:
– Племянницей мне приходится.
«А кроме племянницы, наверное, никого и нету, – почему‑то подумал Алексей. – Иначе б дрова сама не колола».
– Одна я живу. – Бабуля словно подслушала мысли. – Муж, Федор, погиб еще в финскую, сына два было… тоже Господь прибрал, а внуков не дал… Вот одна и доживаю…
Муж в финскую погиб… Это ж сколько бабушке лет‑то? Лет девяносто, уж никак не меньше. А ничего выглядит – дрова, вон, сама колет.
– Спасибо, Пелагея Ивановна, за молочко, – поблагодарил он.
– Ништо. Тебе спасибо. Помог вот… Рыбы‑то наловил?
Алексей развел руками:
– Ловлю вот. Да и дичь промышляю – есть тут на озерах утки‑то?
– Да есть. – Старушка вдруг взглянула на путника неожиданно строго, прищурив и без того узкие, оплетенные многочисленными морщинами глаза, бесцветные, как у всех стариков, и, почмокав губами, предупредила: – Ты только к Черному болоту не ходи, как охотиться будешь. Уж больно худое место.
– Так оно отродясь хорошим не считалось, – хохотнул молодой человек. – А дичи там много! И клюквы.
– Отродясь не считалось, а ныне – еще хуже стало. – Обернувшись, Пелагея Ивановна снова перекрестилась на церковную маковку и, понизив голос, спросила: – Грозу‑то, чай, слышал?
– Слышал. И что? Бывает ведь и зимой гроза, редко, но случается, а тут октябрь всего‑то!
– Нехорошая эта гроза, вызванная! – убежденно промолвила бабка.
Алексей вздрогнул:
– Что значит – вызванная?
– А то и значит, – Пелагея Ивановна прищурилась еще больше. – Не сама пришла, зло с собой принесла.
– Зло? Это какое же, интересно, зло?
В небе послышался быстро приближающийся гул. Оба собеседника вскинули головы, провожая глазами желто‑синий милицейский вертолет, скрывшийся за холмом и дубравой.
Беглец покачал головой:
– Не нашли еще ребятишек?
– И не найдут, – вздохнула старушка. – Чую, нет их уже в живых – на Черном болоте сгинули.
– Утонули, что ль?
– Нет, не утонули… Зло их сгубило. То, что пришло… – поправив платок, бабушка вдруг махнула рукой. – Ладно, что я тебе зубы‑то заговариваю? Ты иди, Алексей, в магазин‑то, покуда Василиса в город не уехала, она собиралась. Дай Бог здоровья тебе да счастья.
– И вам того же, Пелагея Ивановна.
Алексей улыбнулся как‑то невесело – задели, задели его слова бабки. Что же, выходит, это он – его появление здесь – и есть зло? И эти ребята, потеряшки… С чего б они сгинули‑то? Черное болото – не такая уж и глушь, ежели в трясину не забрели, наверняка давно бы уже вышли – там ведь грунтовка рядом. Нет, если не утонули, так не пропали бы… Молнией их, что ли, поразило? Тогда тела, наверное, давно нашли бы…
Так вот, в невеселых мыслях, и подошел путник к указанной старушкой избе – добротной, синей, с белыми резными наличниками, этаким изысканным деревянным кружевом. Окромя дома во дворе, за невысоким, тоже выкрашенным синей краской забором, виднелись сараи, амбар и баня, возле которого кормила кур высокая женщина в телогрее и заправленных в резиновые сапоги джинсах.
– Здравствуйте, – подойдя к забору, вежливо поприветствовал Алексей. – Вы, случайно, не Василиса будете?
Женщина обернулась:
– Случайно я. Вам, наверное, в магазин нужно? Подождите минут пять, пока управлюсь, ладно?
Кивнув, Алексей присел на вкопанную у забора лавочку и задумчиво посмотрел в небо, буквально на глазах очищавшееся от туч. Снова – прямо в глаза – радостно засверкало солнце, вытягивая четкие черные тени от багряно‑золотых кленов, росших прямо напротив лавки. Хорошо было так сидеть, покойно. Смотреть на желтые деревья, на склоны холмов, на реку, на синее‑синее небо. Осень… И что же, интересно, имела в виду бабка Пелагея? Какое еще зло?
– Ну, заходите, пожалуйста.
Молодой человек следом за продавщицей – точнее, хозяйкой – зашел в амбар, оказавшийся на поверку тем самым магазином, полным всяческой разности – серпов, грабель, китайских картин в пластмассовых рамках, турецкого печенья, лимонада устрашающей расцветки в полуторалитровых пластиковых бутылях, пива, вяленой воблы, игрушек…
– Водки, сразу предупреждаю, – нет. Кончилась. Сейчас вот, в город съезжу, привезу – можете вечером зайти.
– Господи, – не выдержав, покривился Алексей. – Да с чего вы все взяли, что мне водка нужна? Мне б хлебушка да гречки чуть‑чуть… И еще спичек. Вот, на сотню. То есть не спичек на сотню, а всего…
– Понятно, что не спичек…
Хозяйка магазина принялась взвешивать на весах гречку, а молодой человек тем временем с любопытством разглядывал магазин. Добротные бревна, железные решетки на маленьких узких окнах, дверь… такие только в крепостях, попробуй, возьми! Если поджечь только… А это здесь могут, запросто! Не продала кому‑нибудь ночью водки или так, из зависти. Вон, двор‑то какой, хозяйство, за углом – джип… Запросто могут поджечь, запросто, народ у нас такой, завистливый…
На двери амбара кнопками был прикреплен отпечатанный на ксероксе листок стандартного формата А‑4 с портретами двух мальчишек лет по двенадцати… Ага! Вот они, потеряшки. Ну да – фамилия, имена, возраст… Особые приметы, то есть – отсутствие таковых. Словесный портрет – «лицо овальное, волосы светло‑русые, веснушки, глаза серые» – таких пацанов тысячи, миллионы… Одеты… Стандартно одеты – оба в джинсах, один – в серых, другой – в голубых, кроссовки, курточки – тоже стандартные турецкие джинсовки, бодлонки… у одного – с надписью «Гарвард Юниверсити» – ого себе, Гарвард Юниверсити! – у другого – портрет группы «Король и Шут». Ну надо же! «Король и Шут». «Если мясо мужики пивом запивали!» Алексей уж и не думал, что эту группу кто‑нибудь еще слушает, а вот на тебе! Сразу вспомнилось детство, пусть и детдомовское, в все равно, хорошие были времена… Может быть, потому, что люди в детском доме попались хорошие, с душой? Тот же Василий Филиппыч, воспитатель… Теперь, говорят, детей из детдомов стараются раздать по приемным семьям. Такое и раньше тоже было, но реже. Алексей даже и не представлял сейчас, захотел бы он в семью? Ну когда маленький, оно понятно… А когда пятнадцать? Нет, вряд ли. Лучше уж в детском доме, чем у чужих‑то людей. Да еще говорят, некоторые просто так детей берут, ради денег… Жлобы, блин…
Сложив купленные продукты в пакет, Алексей поблагодарил Василису и, выйдя на улицу, зашагал обратно к реке, не забыв прихватить спрятанные в кустах лук и стрелы. И ведь словно кто‑то ворожил нехорошо! Охота оказалась такой же неважной, как и рыбалка – не встретилось по пути ни глухаря, ни рябчика, даже утки – и той… Кстати, об утках. А ведь на Черном болоте их действительно много. Не в самой, конечно, трясине, а рядом, в камышах, в заводях… Идти, да, далековато. Зато – гарантированyо – с дичью! А есть‑то хочется. Значит – идти.
Оставив под навесом продукты, Алексей закинул на плечо лук и, сунув в пакет стрелы, отправился на охоту. Шел быстро – хотелось все же успеть вернуться до темноты. Хрустели на лесной тропе ветки, над головой шмыгали с ветки на ветку белки, где‑то совсем рядом неутомимо стучал дятел – тук‑тук, тук‑тук, тук… Вот замолчал. Надоело? Или спугнул кто‑то?
Путник прислушался: да нет, вроде тихо. И снова зашагал дальше – благо уже не так уж и далеко оставалось, Курскую дугу прошел…
И, наконец, вот оно – болото. Слышно, как кричат кулики… А вот – коростель! А вот – выпь… Ну и конечно – утки! Вот они, уточки… кря‑кря‑кря… А ну, плывите‑ка сюда, плывите… Ого, как вас здесь много!
Спрятавшись в камышах, Алексей сглотнул слюну и наложил на тетиву стрелу. В том, что попадет – не сомневался. С десяти‑то шагов?! Прицелился… Оп!!!
Есть! Вот она, уточка… А остальные, дурехи, не улетели – ну, как же, чай, не ружье, грома не слышно.
Теперь бы как бы добраться… Не утонуть бы самому… впрочем, не такая уж здесь и трясина… Лечь на камыши… ухватиться за ветку… Ага! Есть! Жирная какая! Счас ее с яблоками – чтоб запах тины убрать, с гречкой – от лишнего жира… Запечь в глине – пальчики оближешь!
Может, еще и вторую? Нет, стухнет. Лучше уж потом еще разок прийти… Как в магазин, ха! «Живая рыба»… то есть – живая дичь. Пока еще живая…
Алексей даже не понял – почему он их не заметил сразу? То ли слишком уж замечтался об ужине (кстати, и водочки еще с ночи осталось немножко), то ли они его специально ждали, затаились в ольшанyике… Теперь уж не важно…
– Здравствуйте!
Трое в форме!
Один – старший лейтенант – и два дюжих сержанта. Не местные, видать, из района прислали на помощь в поисках.
– Мальчишек двоих здесь нигде поблизости не видали?
– Мальчишек? Нет. А что, до сих пор не нашли?
– Да не нашли… А что это у вас – никак лук и стрелы?
– А что, не дозволяется? Я ведь ради спортивного интереса…
– Позвольте взглянуть?
– Да пожалуйста!
Лук перекочевал в руки старшего лейтенанта. Тот усмехнулся, прищурился… и вдруг жестко бросил:
– Хватай его, ребята! Он!
– Как хватай?
Алексей опешил, он и не собирался сопротивляться, хотя, может быть, и надо было б… А руки уже заломили за спину… щелк – наручники!!!
– Да как же это? Почему? За что? По…

Глава 12
Наши дни. Октябрь
Окрестности Мценска
Стрелок

…Вот те и лес!
– Они – в разбойники ушли?
– Может – в разбойники, а, может – в отшельники…
М. Горький.
В людях

…какому праву!
– По какому праву, спрашиваешь? – старший лейтенант недобро усмехнулся. – А вот пошли, посмотришь. Взглянешь, так сказать, на деяние своих рук… Вижу, из лука стрелять ты мастак. И не только по уткам…
– Иди, иди. – Один из сержантов грубо подтолкнул задержанного в спину. – Стрелок, блин…
Они лежали в пожухлой осенней траве, словно какие‑нибудь дрова – два детских трупа. Один – почему‑то раздетый, с окровавленным горлом, у второго же торчала в груди черная злая стрела. Стрела!!! Так вот, почему…
– Ну? – обернулся старший лейтенант. – Что скажешь?
Не теряя самообладания, Алексей присел на корточки:
– Это хорошая боевая стрела… скорее всего – турецкая… На мои самоделки, кстати, совсем не похожа.
– Экспертиза покажет.
– Не сомневаюсь. А стрелок неплох, неплох… хотя – знать бы, с какого расстояния стрелял?
– Так это, скажешь, не ты? – снова усмехнулся милиционер. – Одного стрелой завалил, второго сначала изнасиловал, потом – ножом по горлу. Где, кстати, нож, Чикатило?
Протопроедр осмотрелся: Черное болото, овраг… там, судя по всему, и нашли потеряшек, увы, уже кем‑то убитых… Стрелок! Лучник! И стрела… Нет, кажется, все ж таки не турецкая, турецкие подлинней будут… но кто здесь может… впрочем, мало ли маньяков на свете? А ребятишек жалко… жалко… Однако что ж теперь делать? Обвинение, конечно, смехотворное, и на следствии рассыплется как нечего делать… но до следствия‑то еще надо дожить! А вдруг затянется? А вдруг возьмут под стражу, да, скорее всего, возьмут, других‑то подозреваемых у них нет – а тут вам и лук, и стрелы… Ну, положим, стрелы не те, но лук‑то имеется… Черт! Это ж надо было этак вот влипнуть!
Задумчиво прикрыв глаза, Алексей уселся в траву, устало привалившись спиной к смолистому стволу сосны. Сержанты, до того не спускавшие с пленника глаз, несколько успокоились, один – по указу старшего лейтенанта, как видно, составлявшего протокол осмотра места происшествия – принялся что‑то деятельно измерять желтой китайской рулеткой, второго же вообще послали за понятыми.
– Да где ж я их тут найду, понятых‑то? – озадаченно пожал плечами милиционер. – Не город, болото да лес кругом.
– К реке спустить, рыбаков посмотри… кстати, тут где‑то рядом лэповцы новую линию тянут, – старший лейтенант оторвался от примощенного поверх кожаной папки листка. – В крайнем случае – я вас понятыми запишу, хоть то и не по нраву прокуратуре придется: для них любой милиционер – лицо заинтересованное и доверия не заслуживающее никакого. Это в прокуратуре. И – уж тем более – в суде. Ну, чего встал, Женя? Иди, ищи рыбаков или лэповцев.
Женя поскреб затылок и, поправив кобуру, зашагал к реке.
– Игорь, тут, до сосны три сорок семь будет, – оторвавшись от рулетки, подал голос второй.
Старший лейтенант кивнул:
– Запишем – три пятьдесят, точнее пускай потом следователь прокурорский разбирается… Ишь, к вечеру будет! Такое дело, а они…
– Так выходной же…
– Выходной… У нас с тобой, между прочим, тоже выходной… и отгулов куча – а взять некогда. Вот ты когда последний раз в отгуле был?
– Да давно уж… – сержант несколько смущенно засопел. – Обещали деньгами компенсировать.
– Ага, компенсируют, жди… Так, что там у нас в карманах‑то?
– Дак это… сигареты да расческа, да портмоне…
– О боже! Да не у нас, у них… у трупов, блин!
– У трупов… а, ну да… Ничего у них там нету – пусто. Ну, ясно – мобильники‑то продать можно… Если дурак – так и сделает.
– Так как же сделает‑то? Вон же он сидит, харя! Лучник, блин, долбаный. Ворошиловский стрелок! Или, думаешь, не он?
– Всяко может быть, всяко… – старший лейтенант Игорь смешно наморщил нос и задумчиво пробормотал: – Интересно, вещдоки так приобщить или на них еще протокол выемки составлять надо? Черт, жаль связи нет, не спросишь… А, приобщу так…
Сплюнув, он принялся что‑то быстро строчить синей шариковой ручкой, после чего протянул протокол задержанному:
– Напиши: записано в моем присутствии, распишись.
Алексей сонно зевнул:
– Как же я распишусь‑то? Руки‑то, вон…
– Игорь, сними с него наручники… ненадолго… Хотя объяснение еще нужно будет написать… или сразу на протокол допроса? Хм… не облажаться бы, дело‑то такое…
Раз!!!
С быстротой молнии кулак протопроедра въехал в переносицу сержанта!
Два!
Старшему лейтенанту ушел поддых локоть!
Теперь сверху… ап!!!
Не забыть и сержанта…
Ага!!!
О, Алексей знал, куда и как бить! Как, не убив, обездвижить надолго… Знал и куда бежать – сидя под сосной, заранее присмотрел место: по гати, к пню, а там, через Курскую дугу, в лес, в самую чащу!
Рванул, перепрыгивая с кочки на кочку, чувствуя, как плещется под ногами вязкая болотная жижа!
Бежал! Бежал! Бежал!
Эх, милиция, расслабились, сердечные… Теперь уж конечно ловить будут со всем усердием… но главное‑то не это, время! А ловить… так пусть ловят, он, протопроедр Алексий Пафлагон на этом деле и сам не одну собаку съел…
Вот и островок, пень – тот самый, трухлявый, памятный… А над ним – через весь остров, через все болото – провода, блестящие, новенькие. По краям болота опоры – ЛЭП – линия электропередач – жива, значит, еще в России‑матушке энергетика, не сдохла. Кстати, тут где‑то рядом и лэповцы должны быть – строители.
Остановившись на лесной опушке, Алексей застыл, прислушался: погони не ждал, не должны были еще очнуться, а тот, что побежал за понятыми вряд ли сообразит, куда кинуться. Да и не будет никуда кидаться, покуда своих в чувство не приведет, а это процесс длительный – протопроедр бил умело.
Вот что‑то загрохотало, громко, на весь лес. Бульдозер. Там, ближе к грунтовке – значит, там и лэповцы. Ага, ладненько…
Пригладив на голове волосы, Алексей отыскал в лесу нужную тропку и быстро зашагал по ней в направлении ревущего трактора. Шел не так уж и долго – минут десять, а может и того меньше, лишь сбавил шаг, увидев за деревьями оранжево‑желтый «Катерпиллер» и мужиков в робах с эмблемами «РАО ЕЭС».
К ним и вышел, сперва тщательно осмотревшись на предмет наличия посланного за понятыми сержанта. К счастью, такового не оказалось – наверное, нашел‑таки рыбаков…
– Здорово, чубайсовцы!
– Здорово, коли не шутишь. А Чубайса над нами давно уж нет, он теперя нанотехнологии разворовывает.
– Да слышал, шучу. Случайно в город у вас машина не едет?
– Не, через три дня только. У нас же вахта.
– Понятно. А к шоссе как выйти?
– К шоссе? Ну, сказанул – грунтовка там.
– А транспорт‑то по ней хоть какой‑нибудь ходит?
– Да лесовоз поймаешь.
– Ну, спасибо, мужики!
– Не за что.
Махнув на прощанье рукой, протопроедр зашагал дальше – именно в указанную рабочими сторону, к грунтовке. По пути встретил еще двух пацанов с удочками – у них тоже справился насчет дороги в город, а, как вышел к грунтовке, не пропустил и девчонку на велосипеде:
– Эй, красавица! В город в какую сторону?
– Туда…
– А автобусы в ваших краях ходят?
– Вечером, из Касимовки в двадцать два пятнадцать пойдет.
– Хо – в двадцать два пятнадцать! А раньше‑то нету?
– Раньше нету… Если на лесовозах только. Вы попросите, они обычно подвозят.
– Спасибо, красавица, так вот и сделаю!
– Ну, удачи вам.
– И тебе удачи.
Проводив девчонку глазами, беглец тут же скрылся обратно в лесу, осторожно обошел лэповцев, углубляясь в сторону, совершенно противоположную и городу, и грунтовке. На дальние заимки шел, в заречье, к заброшенным кержацким деревням. Тут их много в свое время было – кержаков‑староверов, не только в Нижегородской губернии, на реке Керженец, селились, но и здесь, в чащобах дремучих. Много деревень было, впрочем, не все и кержацкие. Колхозы потом завелись, совхозы… А потом хрущевские «агрогорода», брежневский указ «о бесперспективных деревнях» – и все, сгинуло село! При Ленине, при НЭПе, при Сталине держалось, а тут – на тебе! Нет, силком никого на центральную усадьбу не гнали – хочешь в своей глуши жить – живи. Только вот сначала дороги перестали ремонтировать, потом радио отключили, потом – школу начальную упразднили, сельмаг, почту, после и до электричества дело дошло – как народу‑то поменьше стало. Оно, может, для кого‑то и благое дело – из изб дремучих в поселковые пятиэтажки переселиться, с горячей водой, с канализацией, с отоплением… Кое‑кто и хлева рядом строил, и огородики сажал – рядом. Рядом, а все же уже не то – на крыльцо‑то уже не выйдешь, не окинешь хозяйским глазом свой – свой, не какой‑нибудь там государственный! – двор: ага, здесь забор чуть искосился – подправить бы, тут бы, за домом, с косою пройтись – закрапивело все, здесь петли смазать, тут малиновые кусты посадить, или смороду – мое ведь все, я – хозяин!
А на центральной‑то усадьбе что? Двор – общий, значит – все равно, что ничей, вот и поганит его молодежь, качели‑песочницы ломает, стены‑лестницы надписями хулиганскими изрисовывает, да все на городских косит глазом – чай, и мы не хуже, чего в селе‑то горбатиться? Ну, оно понятно, что без ученья никак, опять же – агрономы, учителя, врачи да много кто – родному селу куда как надобны, да хоть шофера те же, механизаторы. Знающему да совестливому человеку почет на селе да уважение… Так ведь нет, норовит молодежь в город насовсем удрать – на завод какой‑нибудь пристроиться, квартиру получить – не селянин уже, но и не городской, так, непонятно кто – маргинал, если по‑ученому. Да и в деревне уже не то: кому ж из молодых охота с коровами да огородами управляться, в глуши средь лесов непроезжих сидючи – когда тут и клуб, и танцы и прочие приятные разности. Вот и пустели деревни… При Сталине, смотришь, колхоз какой‑никакой был, артель, потом совхоз, потом – оп! Уже и артели нет, и школы, да и молодежи – ни одного, – сидят старики по завалинкам, век свой при керосинках доживают. А земля – поля, луга бескрайние, леса грибные да ягодные, реки‑озера рыбные – все теперь так, без надобности. Впрочем, не «теперь» – давно уже.
Вот в такие‑то заброшенные деревни и направил беглец свои стопы, справедливо полагая, что уже часа через два‑три все, кому надобно, знать о предполагаемом упыре – убийце болотном – все, что нужно, будут. И приметы подробные – волосища длиннющие, бородища лопатой – и путь предполагаемый – на грунтовку, гад, вышел, да в город. Надобно бы всех лесовозников опросить – где хоть упырь слез‑то? Кто там у нас в рейсе‑то был? Одних официальных лесозаготовительных организаций – четыре штуки, у каждой – парк в полтора десятка машин, ни одна не простаивает. А еще дикие, черные лесорубы?! Да и кроме лесовозов ведь и иной транспорт имеется – те же рыбаки, дачники… Дня три только возможных свидетелей устанавливать придется, если не больше. Ну, пусть оно идет, время‑то…
Подумав, Алексей все же свернул к своему старому бивуаку, прихватил гречку, спички, соль – чего добру зря пропадать? И уж потом, поглядывая на небо – то начинало моросить, то вновь показывалось солнышко, – зашагал себе вдоль реки, стараясь держаться чуть поодаль от берега – вот уж теперь‑то совсем незачем было бы сталкиваться с рыбаками.
К ночи так к месту и не добрался, заночевал в лесу, а уж потом, в двух местах вброд перейдя реку, побежал бегом, стараясь согреться. Ночью так толком и не выспался, продрог, да и на бродах да в росе вымок. К тому же накрапывало… и это было неплохо – нет вертолета над головой. Хоть, конечно, и лес кругом, а все‑таки без винтокрыла как‑то укромнее кажется.
Путник прошагал еще часа четыре без перерыва, потом немного отдохнул, пожевал гречки, снова пошел дальше, ориентируясь по старым просекам и охотничьим тропкам. Пару раз сбивался с пути, искал покосившиеся от времени столбы, шел дальше и вот, уже ближе к вечеру, показались за холмом серые, крытые ольховою дранкой крыши. Деревня. Какая‑то из заброшенных – Лесново, Почугино, Возгрино – тут таких много имелось.
Все! Пришел. Добрался. Теперь бы не напороться на чужих – все тех же охотников‑рыболовов.
Алексей подходил к вымершему селению осторожно, с подветренной стороны, всякий раз прислушивался, опасаясь услышать собачий лай. Нет, пронесло – не было в деревне собак, и людей, похоже, не было. Подойдя к околице, путник нарочно покричал, позвал:
– Эй, Мишка, Семен! Вы тут, что ли? Ау! Отзовитеся!
Ответа так и не дождался – ну, ясно, нет никого. Вот и хорошо. И славно. Теперь выбрать избенку понеприметнее, заночевать – вон, темнеет уже, сумерки, солнышко село, теперь еще немного – и навалится совсем уж непроглядная темень. Небо смурное, серое, ночка беззвездной будет.
И хорошо. И славно.
Деревня оказалась не особо большой – с десяток домов – некоторые вообще покосившиеся донельзя, с провалившимися крышами, плюс парочка сожженных дотла пепелищ. Более‑менее приличными Алексею показались лишь три избенки, в крайней из которых, ближе к лесу, он и расположился, осторожно толкнув жалобно заскрипевшую дверь.
В сенях чуть не упал – пол‑то давно прогнил, провалился, однако плесенью вовсе не пахло – то ли нечему было гнить, то ли здесь все хорошо продувалось… Черт! Стукнулся о притолочину – с размаху, так, что в голове звенело. А и поделом – осторожнее надобно!
В горнице в оконных проемах еще уцелели стекла, на печи имелось какое‑то тряпье, которое небрезгливый путник тотчас же расстелил на полу вместо постели. Поискав дровишек – вполне сгодились старые стулья и саморубленый, выкрашенный темно‑коричневой краской шкаф – развел в устье печи костерок, не забыв вытащить заслонку. Сварив кашу, с большим удовольствием поужинал, да, решив оставить осмотр местности на утро, улегся на приготовленное тряпье и тут же уснул – вымотался за день‑то, притомился.
А когда проснулся, в глаза уже било солнце, и белое кружево паутины на окне оттеняло голубое прозрачное небо. Повезло с погодой‑то… Или наоборот – не повезло.
Поднявшись, Алексей тщательно обследовал горницу, заглядывая в те места, куда не удосужился заглянуть вчера – в старый, полный полуистлевшего тряпья сундук, в залавок, за печку. Кровати в избе не имелось – нет, точнее сказать, она была, но только в виде железного остова – матрас, судя по всему, хозяева забрали с собой при переезде. А, может, он просто приглянулся рыбакам – те и утащили на заимку или в шалаш. Или даже в соседнюю избу, всякое может быть. Короче, ничего интересного – ни припрятанной в старой глиняной крынке россыпи изумрудов, ни золотишка в цветочном горшке, ни даже наклеенных по стенам облигаций госзайма. Ничего!
Чердак!!!
Алексей хлопнул себя по лбу – ну конечно же! На чердаке, если хорошо посмотреть, много чего отыскать можно, старые люди отличались запасливостью и домовитостью, всерьез готовясь к третьей мировой войне: и спичками запасались, и солью, и мылом. Не может такого быть, чтоб на чердаке, да ничего интересного не нашлось! Да и не один в деревне чердак – несколько.
Провозившись на чердаках с полдня, беглец несколько упарился, зато отыскал большое количество нужных в хозяйстве вещей, как‑то: два ржавых дуршлага, чайник с отпаявшимся носиком, радиолу «Комета», исправность которой было невозможно проверить ввиду полнейшего отсутствия электричества, грампластинки рижского радиозавода (мечта меломана!), набор старых членских книжек («Потребтоварищество», «Коопторг» и прочих), послевоенные значки всех ступеней ГТО, мужские резиновые сапоги, фонарик без батареек, три безопасных станка для бритья, сорок (!) пачек бритвенных лезвий «НЕВА» в заводской упаковке, целый сундук спичек, немецкую – вполне исправную – машинку для стрижки волос, грабли, четыре косы и почти новый непромокаемый макинтош, видимо, не так уж давно забытый кем‑то из рыбаков. Да! И еще серую широкополую шляпу с ленточкой, модную, наверное, году так в шестидесятом.
Не страдавший излишним жлобством протопроедр, подумав, прихватил с собой лишь малую толику вышеперечисленного, оставив на чердаках радиолу, косу, грабли, фонарик со значками и прочие столь же необходимые вещи. Остальное же, в особенности – членские книжки, многие из которых были приятного красно‑бурого цвета, да еще – с тиснеными золотой вязью буквами – Алексей прихватил с собой. Ну и конечно лезвия. Одну пачку. И машинку для стрижки волос. Потом подумал… что‑то странное показалось на последнем из обследуемых чердаков. Какая‑то фанерка под оконцем прибита, и, видать, давно. Зачем она здесь – ни к селу ни к городу?
Быстро оторвав фанерину, Алексей сунул руку в щель… пошарил… И извлек на свет божий маленький дамский браунинг! Изящный такой, тщательно смазанный… И патрон имелся в патроннике! А больше – увы… Только один. Единственный. Лучше бы, наверное, было выбросить к черту пистолет от греха – ну его в баню, вдруг да висит на нем что, типа парочки трупов… Однако красивый, черт. Да и попадаться Алексей больше не собирался. Оставить, что ль? В качестве сувенира. Да и так – пришить изнутри к рукаву – мало ли когда и сгодится?
Сунув найденный браунинг в карман, молодой человек спустился по лестнице вниз и быстро зашагал к избе, которую уже считал «своей».

Осколок зеркала отыскался здесь же, в этой самой избе, как и кусочек мыла. Ну а воды было много в колодце, как и в протекавшем рядом ручье. В ручье, кстати – вкуснее.
Вскипятив в найденном чайнике воду, Алексей приготовил мыло и, примостив на лавке осколок зеркала, скривившись, приступил к действу. Стричь самому себя, да к тому же еще трофейной машинкой оказалось очень даже не просто, однако протопроедр был не из тех, кто боялся трудностей. Подстригся, обкарнался, да еще потом побрил голову черным, как антрацит, лезвием «Нева», сработанном из углеродистой стали! Мало того – сбрил и бороду, оставив лишь небольшие усы. Провозившись почти до вечера, внимательно взглянул в зеркало, плюнул… Потом ухмыльнулся… Так‑то, конечно, страшновато, но вот, ежели водрузить на голову шляпу… вот так… И макинтош! Ну вот, совсем другое дело. Еще бы трубку – вылитый комиссар полиции, молодой, но амбициозный.
Поправив усы, Алексей разложил на лавке удостоверения корочками вверх. Выбрал самое красивое, огненно‑красное, с полустертой эмблемой какой‑то артели, положил во внутренний карман макинтоша, примерил сапоги… Конечно, великоваты, зато хорошо хоть не жмут.
Принарядившись, аккуратно разложил все на лавке да отправился к ручью половить форель. Повезло, поймал пару рыбин, забодяжил ушицы, поужинал, заварил чайку в том самом найденном чайнике. С него и пил – через край прямо, кружки‑то, жаль, не нашлось. Вышел на крыльцо, уселся, чайник рядом поставил – остывать. Глядел на потрясающе красивый закат – золотисто‑алый, с голубым, быстро синеющим, небом, думал. Прикидывал дальнейшие свои действия. Бабка Федотиха уже должна бы приехать, вернуться из своего санатория, не сегодня, так завтра. А значит, надобно было возвращаться обратно в Касимовку… Внешность Алексей изменил – не подкопаешься, только вот дело в том, что участковому местному наверняка дано указание проверять всех чужих – кто, к кому, откуда? А не видали ли вы по дороге такого… бородатого, с патлами до самых плеч? Не видали? А документики ваши па‑а‑азвольте взглянуть!
А где у него, Алексея, документики?
Н‑да, осторожнее надо. Документы, кстати, могут и деревенские спросить – староста там или иное близкое к власти лицо. Документы… Вот они – «Председатель н‑ской артели чугунного литья «Флаг коммунизма». Красивая карминно‑красная книжечка. Фотография затерта, внутри – черт его разберет, что там написано – самое то, что надо.
Огненно‑оранжевый шар солнца скрылся за дальним лесом, алела заря, и синее небо быстро накрывалось тьмою. Ветер разогнал облака, больше не капало, объявился вдруг пожухлый осенний месяц в окружении бледных унылых звездочек, захолодало.
Тщательно прикрыв за собой дверь, Алексей улегся на печке, еще хранившей тепло недавнего огня, и, накрывшись с головой старым лоскутным одеялом, уснул, чтобы снова проснуться с рассветом, так, как и хотел.
А утром, едва рассвело, после чайника крепкого чая, быстро зашагал вдоль ручья к реке, срезая путь – хотелось поспеть в Касимовку к ночи. Шел неутомимо, лишь только пару раз останавливался на короткий отдых, и, когда уже стало сумерничать, вдалеке, километрах в двух впереди, за лесом, показались огни.
Касимовка! Чему там еще быть‑то?
Беглец делал все, чтобы остаться незамеченным – прятался за деревьями при первых звуках чьих‑то голосов – видать, ребята возвращались из клуба, падал в траву, замирая от показавшихся за изгибом шоссе фар, кидался в кусты… Даже, не обращая внимания на дырявые сапоги, перешел вброд полный ледяной водицы ручей.
И увидел, увидел уже горящий желтизною фонарь у дальней – бабкиной – избы… И красную «Таврию»! И подумал уже – радостно так подумал – что вот, вернулась, наконец, колдунья, и что…
И на тебе!
Расслабился, ускорил шаг – и наткнулся на трех старушек, важно толкующих о чем‑то у старого колодца.
Увидев путника, старушки с подозрением уставились на него. Алексей широко улыбнулся:
– Здравствуйте, бабушки! Оперуполномоченный капитан милиции Иванов, Сергей Петрович, – вытащив удостоверение артельщика, он важно помахал им в воздухе. Даже раскрыл и показал – правда, издалека, да и темновато уже было, несмотря на горевший фонарь.
– Наверное, про чужих спрашивать будете, – разом заулыбались старушки. – А к нам участковый уже приходил. Про мальцов‑то ужасы какие толкуют… правда ли?
– К сожалению, правда, – протопроедр скорбно сжал губы.
– И носит же земля таких извергов!
– И не говорите! Приметы предполагаемого убийцы помните? Что, не говорил участковый?
– Не, не говорил.
– Ну, так я скажу – слушайте.
Бабули выслушали со вниманием, одна, самая въедливая, даже кое‑что уточнила – бородища, мол, длинная или волосы?
– И то, и другое, – хохотнул Алексей. – Как такого увидите, сразу звоните «ноль два». И внукам своим накажите, чтоб поостереглись гулять поздно.
– Да уж, послушают они, как же! Ай, жалко мальцов‑то… Это что же такое делается‑то, а?
– Ничего не попишешь, – протопроедр развел руками. – Маньяки в любом обществе есть.
– Ране‑то не было…
– Угу, не было… А Чикатило как же?
Насчет Чикатило бабули не ответили, видать, не очень‑то нравилась им эта тема. Помолчали немного, головами покивали, потом предложили зайти, попить чаю.
Алексей, конечно, отказался:
– С удовольствием бы, да не могу! Служба! Мне еще по всему району мотаться… водитель вот, воды в радиатор зальет…
– А, так вы на машине!
– Ну, ясно, не пешком. Прощайте, бабушки, предупреждения мои помните.
– И вам удачи. Дай Бог, поймаете изверга.
– Спасибо на добром слове.

Ху! Пронесло. Сделав вид, что уходит, беглец спрятался за черемухой, выждал, когда старушки уйдут, и короткими перебежками бросился к избе бабки Федотихи. Заглянул в окно – вроде одна бабка, вихрем взметнувшись на крыльцо, стукнул в дверь…
– Кто еще? – послышался недовольный голос.
– Свои, свои, открывай.
– Свои давно по домам спят да в ночи не шастают! Шляются тут, хулиганье, сейчас живо позвоню в милицию.
Алексей невольно улыбнулся: судя по этой фразе, паленым спиртом колдунья больше не приторговывала.
– Я это… С Царьграда.
– С какого еще Царьграда?.. Ах!
Дверь, чуть скрипнув, открылась, и хозяйка с усмешкою пустила в горницу гостя. Морщинистое лицо ее с тонкими, ехидно поджатыми губами и остреньким носиком, казалось, не выражало даже намека на удивление.
– Не ждала? – Cняв шляпу, Алексей улыбнулся.
Бабка перекрестилась:
– Господи… Знать, опять случилось что?
– Случилось… Расскажу. Для начала поесть бы неплохо.
– Сейчас, сейчас, спроворю, – закивала Федотиха. – Сапоги сымай… Плащ свой, вон, на гвоздик повесь…
Как и предполагал молодой человек, колдунья ему не отказала… да и когда отказывала‑то? Если учесть, что когда‑то, в далеком восьмидесятом году… Впрочем, сие было как мимолетный сон. Аж уж Федотиха, Аграфена Федотовна тогда была м‑м‑м… загляденье! Алексей невольно вспомнил ресторан, такси, шикарную квартиру… Куда все и делось? А никуда не делось, просто умнее стала Аграфена Федотовна, куда как умнее…
Помочь согласилась сразу же, едва только выслушала. Ухмыльнулась:
– За так сделаю… Ну, может, мелочишку какую потом к пню подкинешь – золотишка там, каменья самоцветные… иконки в хороших окладах тоже можно.
Гость согласно кивнул:
– Подкину, помоги только. Когда я тебя обманывал? Сегодня бы и пошли. Под утречко!
– Ишь ты, какой скорый! – Федотиха пожевала губами. – А гроза? Чай, октябрь на дворе, не лето.
Алексей не сдержал улыбки:
– Об этом не беспокойся, уж грозу я тебе обеспечу!
– Ты что ж, в Царьграде своем, никак колдуном стал?
– Колдуном не колдуном, а… Штырь какой‑нибудь железный найдется? Ну палка.
– Штырь? – бабка задумалась. – Да вроде были в сарае какие‑то трубы. Подойдут?
– Посмотрим.

Они пришли на Черное болото к утру. На востоке, за лесом, уже алела заря, однако было еще по ночному темно, промозгло и сыро. Над болотом стоял туман – грязно‑желтый, плотный, похожий на загустевший овсяный кисель, он тянулся до самого островка и дальше, до леса.
– Гать‑то найдешь ли? – тихо спросила колдунья.
Алексей улыбнулся:
– Да уж постараюсь.
Вместо слеги он держал в руках длинную железную трубку.
– Ну, тогда с Богом, – Федотиха махнула рукой. – Помни – насчет грозы сам обещался.
– Да помню…
Обернувшись, молодой человек весело подмигнул бабке и, сделав пару шагов, скрылся в густом тумане. Под ногами зачавкала гать. Алексей покачнулся, едва удержав равновесие, постоял немного, прикидывая – куда идти. Нащупав ногою гать, сделал осторожный шаг. Потом – другой, третий… И вдруг вздрогнул – позади резко закричала выпь! Откуда она здесь, осенью? Или так и живет на болоте, никуда не улетая?
Еще шаг, еще… Осторожненько, проверить трубой трясину… Ага – вот она, гать, чуть поворачивает… Чу!!! Показалось вдруг, позади кто‑то шлепает! Тоже так, осторожно… И кто там может быть? Бабка? А зачем ей?
Путник застыл, прислушиваясь… Нет. Тишина. Показалось.
Сделал еще несколько шагов вперед… и позади – тоже! Алексей настороженно прислушался… и неожиданно для себя засмеялся: господи – эхо! И, уже не оглядываясь, без остановки пошел вперед, к острову.
Пень был все там же – огромный, трухлявый, похожий на старого, выброшенного на берег, спрута. Вокруг росли тоненькие чахлые сосенки, какие‑то кусты, камыши. И туман, конечно, висел желтым осязаемым маревом, почти что жижей, колыхался, неприятно холодил руки.
Алексей посмотрел вверх – первые лучики только что взошедшего солнца заиграли, заискрились двумя параллельными линиями… Провода.
Боже, а если они еще без напряжения? Ну, тогда и черт с ними, уж придется в следующий раз, сейчас же…
А ну‑ка!!!
Примерившись, молодой человек резко швырнул трубу. Знал точно – попадет, куда целил, не так‑то тут было и высоко…
Оп!
Вот, только что стояла полная – ну почти полная – тишина, и вдруг…
Вдруг послышался страшный грохот, треск, запахло паленым…
И – целый океан искр! Как от бенгальских огней.
– Попал! – расслабленно прошептал…

Глава 13
Октябрь. Окрестности Мценска
Значок

По мне, полковник хоть провалился.
Жила бы майорская Василиса.
Козьма Прутков.
Военные афоризмы

…Алексей.
И, немного постояв, двинулся в обратную сторону. Опять же – по гати. А вокруг все так же клубился туман, и где‑то впереди, рядом, слышались торопливые удаляющиеся шаги – эхо.
А потом путник услышал свист. И сразу упал на гать, без рассуждений. Уж слишком хорошо был знаком ему этот звук – звук летящей стрелы, выпущенной из тугого боевого лука!
Упал, прополз чуть вперед, откатился в камыши. Застыл, затаился. Браунинг, конечно, тут вряд ли поможет – с одним‑то патроном, да и не попадешь, в сущности – не боевое оружие, так, дамская игрушка.
Вдруг услышал – совсем неподалеку, в лесу – чьи‑то гортанные голоса. Словно бы кто‑то кому‑то приказывал.
Было промозгло, но молодой человек не чувствовал холода, каждую секунду ожидая новой стрелы… Которой пока что не было, да и та, первая, судя по всему, была пущена так, наудачу. Попробуй, попади тут куда‑нибудь – туман. Куда эффективней пройтись цепью, да копьями, да сабельками по камышам…
Ага! Вот у болота появились размытые туманом фигуры. Трое. Шли молча, как видно, уже успели принять решение. У края болотины разделились – двое пошли на гать, третий же принялся тщательно осматривать камышовые заросли, пусть уже пожухлые, но еще вполне густые.
Алексей затаил дыхание, ожидая, когда враг – кто бы он там ни был – подойдет поближе… Ну давай, давай же! Те, двое, уже ушли далеко, уже скрылись в тумане, так что давай, давай, не медли!
И вот, наконец…
Ударило в камыши копье!
Беглец вовремя откатился, ухватился за древко, метнулся, целя ногами в грудь! Удар – словно выпрямилась сжатая пружина, – вражина не удержался на ногах, отлетел в сторону, и Алексей, навалился на него, словно тигр, выхватил из‑за вражьего пояса нож, полоснул по горлу, чувствуя, как заструилась по пальцам теплая кровь. А что было делать? Сейчас бы закричал, позвал подмогу. Болотный тать! Судя по виду – татарин. Ну ясно – тут таких шаек полно. Видать, подстерегали добычу на шляхе, а здесь, у болота прятались, да вот услыхали шаги… Кстати, а не те ли это разбойники, что заставляли шпионить за ним пастушка Сермяшку, сына ведьмы Миколаихи? Потолковать бы, да, похоже, слишком много их… Вона, захрипели у леса кони. Видать, почуяли что‑то?
– Эй, Хамид, Ишкедан! Где вы?
Спросили по‑тюркски. Ну точно – татары! Шайка! Теперь как бы выбраться – солнце встало уже, туман скоро растает. А обратно в трясину не сунешься – там двое. Можно, конечно, и их… но – к чему убивать без нужды? Да и некогда уже – вон, и всадники показались. В лес! Только в лес!
– Хамид! Ишкедан!
Еще четверо!
Шайтан бы вас всех побрал. Ладно…
Прихватив нож, Алексей змеей прополз в камышах и скрылся в кусточках, ожидая, когда всадники отъедут подальше – тогда можно будет проскочить к лесу, а уж там‑то ищи‑свищи. Лес – не степь татарская.
А всадники не торопились! Стояли, некоторые даже спешились… Вот один пошел к лесу, другой – к кустам. Это что же, они ему путь перекрывают, что ли? Нет, так не пойдет!
Сжав губы, Алексей пошарил вокруг рукою и, ухватив какой‑то обломанный сук, корягу, швырнул ее в камыши.
– Хэй!!! Ха!!! – немедленно заверещал татарин, тот самый, что направился к кусточкам. – Там он, там!
Его сотоварищи – разбойничьи болотные рожи! – явно оживились, вытащили луки, сабельки…
Ну‑ну, давайте, ловите.
Алексей уже давно был в лесу! Полюбовался немного на рыскающих у болотины сволочуг, сплюнул и, отыскав звериную тропу, быстро зашагал прочь. И – словно бы на прощанье – услыхал громкий звероподобный рев:
– Хами‑и‑и‑ид!!!
Ага! Обнаружили наконец своего мертвяка! А и поделом – нечего почем зря стрелами кидаться.
Протопроедр вовсе не был гуманистом, хотя что‑то подобное иногда прорывалось – как напоминание о том, что все же он человек не этого времени… Впрочем, как это – не этого? Как раз этого самого, можно сказать, собственноручно сотворенного! Или как там по‑ученому? Нелинейные динамики, точка бифуркации, аттрактор? Знать бы точно, что он именно там… именно здесь… Что Константинополь не взят год назад султаном Мехмедом, что по‑прежнему гордо веет над бухтой Золотой Рог красно‑желтое ромейское знамя, что… Что все живы! Друзья и семья… сын, дочки, Ксанфия! Господи, Ксанфия… ведь ради них все…
Да, хорошо бы, не подвела Федотиха, отправила, куда нужно. И еще кое‑что нужно – не забывать о новом султане. Селиме… О возможном новом султане. И – о новом штурме. И – о новой крови…
Не забывать! И не дать совершиться. Но это потом, после. Сейчас главное – побыстрей оказаться в Константинополе. Побыстрей! Еще знать бы – какой это Константинополь? Вдруг да ошиблась бабка, и не Константинополь это вовсе теперь, а Стамбул? Не дай, бог, конечно, но… бывает ведь всякое. Знать бы, знать бы…
– Стой! Стой, кому говорю!
Путник резко остановился: из‑за бурелома навстречу ему выступили трое заросших бородищами мужиков с рогатинами, один даже – в стеганом тегиляе. Еще пара – помоложе – обреталась за буреломом, целясь в Алексея из лука.
– Он, он это, – заговорил один из парней. – Из тех, из татар, что Сермяшка рассказывал. Вон – и башка бритая. Басурманин!
Протопроедр усмехнулся – башка у него действительно была бритая. Старинными лезвиями «Нева» из высокоуглеродистой стали! А русские здесь голов не брили, брили – татары.
– Точно – басурманин! – один из мужиков, по всей видимости, старший, решительно махнул рукой. – Бей его, мужики!
– А, может, сперва к старосте отведем? – засомневался рыжий, с всклокоченной бородой, парень, в котором пленник, присмотревшись, к вящей своей радости узнал отходника Митрю!
– Епифан наказывал – всех допросить сперва, – напомнил старшому Митря.
– Да что допрашивать? – отмахнулся тот. – Все равно остальные уже ускакали, нехристи. Сермяшка сказал – токмо грязища из‑под копыт полетела.
– Господи! Никак православные? – Опустившись на колени, Алексей истово перекрестился. – Митря, ты что же, не узнаешь меня?
– Не узнаю, – честно признался Митрий. Потом присмотрелся. – М‑м‑м… Нет, не узнать.
– Да я ж Алексий, Царьградец, старосты вашего, Епифана, старинный друг!
– Алексий? Не‑е… Алексий с бородой был… И волосищи – во!
– Так сбрил все… Попал в полон к басурманам, еле вот утек!
– Алексий, говоришь… – Старшой задумчиво сдвинул на затылок круглую, отороченную беличьим мехом шапку. – Ладно, отведем тебя к старосте. Но смотри – вздумаешь по дороге бежать… Никола, Микеша… Луки держать наготове!
– Сделаем, дядько Лука!
«Дядько Лука»… Надо же, и мужика этого Алексей раньше в деревне не помнил.

Староста поначалу встретил беглеца недоверчиво и, лишь немного погодя, поговорив, да присмотревшись, широко улыбнулся – признал!
– Ну, Алексий! Говорил же – не доведет тебя до добра это чертово болото! Садись, садись за стол, сейчас… Эй, Микулишна, тащи‑ка браги!
– В баньку бы сперва, – постепенно оттаивал Алексей, по всему чувствовалась ему справная изба старосты настоящим земным раем. И вправду – чем не рай, после лесов да болотин? Тепло, уютно, просторно. В печи, на ошостке, щи вчерашние доспевают, рядом – кадка с тестом, Марфа Микулишна, старостиха, на пироги поставила. Знатные будут пироги – рыбники, капустники, с грибами. И бражица, вот, есть у Епифана, и квас хмельной ягодный, и сбитень.
Выпив, друзья, наконец, обнялись.
– Ну, Алексий, Алексий, забубенная голова… Щас парня пошлю баню стопить… Спроворим! А язм Миколаиху, ведьму, про тебя спрашивал – куда, мол, делся. Сказала – ушел. Ничего, мол, с тобою не сделалось. Да ты ж и сам говорил, что не объявишься скоро. Все дела поди, кесарские?
– Они, – важно кивнул Алексей. – Что про Константина‑царя слышно?
Епифан вдруг рассмеялся и махнул рукой:
– А ничего не слышно! У нас ведь глушь – все леса да болота. А что там в Царьграде деется – один Господь ведает.
При упоминании Господа все разом перекрестились на висевшую в красном углу икону.
– Значит, не знает никто про Царьград? – все ж таки допытывался гость.
– Говорю же – не знаем. На ярмарке вот токмо спросить. В воскресенье, аккурат после дмитровской субботы, ярмарка‑то.
– Поедете?
– Съездим. Во субботу всех сродственников померших помянем, на погост сходим, а на воскресенье – поедем. Пару бычков забьем – мясо продавать повезем, да дичь, да ягоды. Опять же кое‑какого городского товару прикупим – суконца там, девкам бус всяких.
– Хорошее дело, – одобрительно крякнул протопроедр. – И я с вами съезжу.
Прогрохотав по ступенькам, вбежал, запыхавшись, мальчишка:
– Готова‑от банька‑то, Епифане Кузьмич!
– От и славно. Иди‑ка, друже Алексий, попарься. Уж извиняй, сам тебя не сопровожу, некогда… мальца дам – он и попарит, и воды, буде надобно, принесет. Онфимко!
– Тут он, я, – вытянулся мальчишка.
– Квасу гостюшке в байну захвати. И бражицы.
– Отнес уже. Марфа Микулишна загодя наказала.
Что и говорить, уж на славу попарился Алексей, уж размял косточки! Онфимка веником махать устал, упарился, потом истек. Квас быстро ушел, вприхлеб, а потом и бражица… Онфим за другой крынкою сбегал. Эх, хороша у Епифана бражка, забориста, на ягодах, да на травах настояна – и голову после трех кружек кружит, и дух такой… духмяный. Мятой пахнет, что ли? Да, похоже, мятой… Славно! Улегся на лавке…
– Онфимко, пятки почеши! Ой, хорошо… славно… Бражка что, кончилась, что ли?
– Но.
– Так что сидишь? Сбегай!

Во субботу – на Дмитров (Дмитрия Солунского) день – по традиции, поминали усопших. Дмитров день – дедов, отчин, всех предков. Всех, кого помнили, поименно помянуть надобно, ну а кого уж забыли – тех так, скопом. Не одной, конечно, кружкой, чтоб не обиделись. В общем, напоминались – в воскресенье поутру у Алексея башка трещала так, что хоть обручи плетеные с бочки надевай. Чтоб не раскололась!
У Епифана, кстати, так же!
Пока сыновья старосты запрягали лошадей, гость с хозяином выпили по большой крынке холодного квасу, не простого, конечно, квасу – хмельного, забористого. Выпив, староста вытер бороду и усы и хотел было послать Онфимку в погреб – принести еще, – да раздумал, вполне справедливо рассудив, что вовсе незачем превращать процесс похмелья в новую, совершенно самостоятельную пьянку.
Наконец, поехали – кто верхом, кто на телегах, а Епифан с Алексеем – в возке. Денек выдался славный – по‑осеннему прохладный, но солнечный, светлый, в такой и похмелье быстро прошло, и здорово было ехать вот так, не спеша, по лесной дорожке, пусть даже и без рессор, ухабисто – все равно славно!
Не торопились, в город приехали часа через три, к обеду, Епифан живо расставил своих на рынке, в мясном ряду, сам же, немного понаблюдав за началом торговли, мигнул Алексею – пошли, мол. Тот пожал плечами – пошли так пошли. И зашагал следом за старостой, через всю рыночную площадь – шумную, многолюдную, говорливую – мимо белокаменной церкви с сияющим звонким золотом куполом, мимо амбаров, мимо украшенных затейливой резьбою купеческих лавок.
– Эй, эй, господине, не проходите мимо! Аксамит есть, шелк, бархатец!
– Серьги, серьги зазнобам своим купите, еще и браслеты есть – ордынские!
– Мыло, мыло бургальское – чистый мед!
– Вино – мальвазеица, романея – во рту само тает!
– Да что ж ты меня за рукав тянешь! – Алексей возмутился особо наглым купцом. – Поди, бражку ягодную за мальвазеицу выдаешь, а?
– Что ты, что ты, вот те крест! – купец перекрестился на церковный золотой купол. – Славное вино, из самого Царьграда привезено, со двора царя Константина!
– Так‑таки и со двора Константина? – прищурившись, усомнился протопроедр. – Ой, не верится что‑то.
– Христом‑Богом клянусь – царьградское! – забожился торговец. – Грек Леонтий, заморский гость, с месяц назад привез.
Алексей улыбнулся:
– С месяц назад, говоришь? Ну, и что сей грек Леонтий рассказывал? Стоит еще Царьград? Не захватили турки?
– Стоит, как ему не стоять? – пригладив бороду, засмеялся купец. – Басурмане наседают, да… но не столь сильно, как ране. Леонтий сказывал – куда как легче в Константиновом граде дышится, чем года два назад.
– Ну что же… Тогда налей наперсток на пробу. Выпью за здоровье православного Константина‑царя!
Молодой человек с удовольствием пригубил небольшую чарку… заодно и потерял из виду старосту, который, впрочем, вскоре нашелся:
– О! Вот он где – пьет уже, до корчмы не дойдя.
– Да славное вино попалось!
– Пошли, пошли, знаю я, где славное вино наливают!
И, взяв за руку, утащил… прямо к корчме – приземистой длинной избе за высоким забором. Несмотря на многолюдство, пол в избе оказался чисто подметенным, выскобленным, на столах, да на лавках постлано мягкой пахучей соломы – чтоб удобней сидеть, да и спать – вдруг кому приспичит? Входная дверь была распахнута настежь, из слюдяных окон тоже струился мягкий приглушенный свет.
– Заходите, гости дорогие, – выскочил навстречу служка – молодой румяный парень в красной, при щегольском желтом пояске, рубахе. – Чем могу услужить?
– Сбитень есть ли? И квас хмельной?
– Обижаете!
– Ну, так давай, кваску для начала тащи! И меду… Только не твореного, не перевару, доброго меду давай, стоялого, самоброда.
Служка руку к сердцу прижал:
– Исполнено будет в точности. Вон, в край стола – свободные лавки.
– Видим.
Уселись. Выпили. Хороший оказался мед – не обманул служка. Поправившись, захрустели заедками вкусными – пряниками медовыми, орехами, сладким лопуховым изваром. Солнышко лучистое в двери заглянуло – славно, благостно!
И все бы хорошо, да вот соседи шумливые попались. И нет бы просто песни пели да разговаривали – куда там, упившись дешевым переваром, в драку полезли – как же без этого‑то? Особенно один мужичонка нахрапистый доставал – нахальный такой, из тех, что выпьют на копейку, а шуму на целый рубль. Все к соседу своему вязался:
– А ну‑ка скажи, тюфячник, ты меня уважаешь? А князя нашего, Василья?
Тюфячник – сиречь артиллерист, пушкарь, тюфяками на татарский манер особые пушки звались – отмалчивался, видать, не хотелось ему ни с кем ссориться, хоть и мужик он был с виду не слабый – здоровенный такой, с бородкою светлой, лицо имел приветливое, спокойное, только нос чуть набок сворочен, видать, в драке какой.
– А ты откель сам‑то? – не отставал нахал. – Вижу, не из наших будешь.
– Из Брянска я, – наконец подал голос пушкарь.
– А! – явно обрадовался мужичонка. – Так ты литовец! Эй, народ православный, гляньте‑ка – литвин нашего князя Василья признавать не хочет!
А вот это уже явный перебор – ничего такого про Василия брянец не говорил. Алексей недобро усмехнулся – кажется, дело шло к драке. Нахрапистый мужичонка явно был не один, не раз и не два оглянулся уже на двух бугаев в дальнем углу – те сидели молча, смотрели исподлобья, словно бы выжидали. А ведь и выжидали!
– А ты, может, и не православный?! – все больше ярился нахал. – А ну‑ка перекрестись!
– Да православный я! – пушкарь демонстративно перекрестился, и видно уже было, что терпенье его иссякло. – А вот ты, буерака, кто таков будешь?
– Слышали? А? – мужичонка яростно забрызжал слюной. – Ты кого буеракой назвал, нехристь?
– Кто нехристь? Я – нехристь? – поднявшись из‑за стола, литовец махнул кулаком… Да не попал – нахалюга оказался вертким. Однако – чудно дело – упал на пол, словно припадочный, заблажил, забился, закричал дурноматом:
– Ратуйте, православные, ратуйте! Литвин проклятый убил, как есть убил!
– А ну, кто это тут наших трогает?
Ага! Вот они, бугаины… У одного за пазухой – кистень, у другого – нож в голенище, Алексей такие хитрости враз примечал.
– А ну, рожа литовская, выйдем, поговорим один на один.
– А и выйдем!
Тут все повалили на двор, и в суматохе‑то этой, собственно, и началась драка – пушкарь снова не выдержал, ударил одного из бугаев в ухо, тот ответил, и тут уж пошло, поехало…
– На, получи, нехристь поганая!
– В рыло, в рыло бей! В рыло!
– Ага, попали, кажись!
– И поделом, поделом…
Быстро смекнув, что к чему, Алексей сноровисто метнул в дальний угол корчмы недопитую кружку. Ох, и звук же был! Словно взрыв!
Все на миг притихли, оглянулись…
– Православные! – вспрыгнув на лавку, дико возопил протопроедр. – Татарва на заднем дворе чью‑то лошадь уводит. Не чью ли нибудь?
– Ой, у меня ведь там лошадь привязана.
– И у меня!
– А ну, держи вора! Бей татарву, православные!
Драчуны вмиг бросились на задний двор, остался только брянец с разбитой губой и его оппоненты – все та же троица в лице плюгавого нахалюги и двух бугаев с лицами, явно не отягощенными печатью высокой нравственности и интеллекта, а, по‑простому говоря – с физиономиями висельников.
Один, гнусно ухмыляясь, выхватил из‑за голенища нож… Второй ухватил кистень, размахнулся…
Не то чтобы Алексея очень тревожил этот литовец, в конце концов, совершенно посторонний ему человек, не сват, не брат, даже не дальний знакомый. И все же… Все же захотелось вдруг остановить вот весь этот явный беспредел, ну нельзя же вот так подличать… Уж раз ввязался…
– Стой, стой, друже… Лучше пойдем!
Напрасно останавливал его староста.
Оп!
Носком сапога протопроедр достал в прыжке руку бугая… Нож, вылетев, упал на пол, зазвенел… А теперь – кулаком в челюсть! И тут же – почти сразу же, какие‑то доли секунды прошли – Алексей ударил поддых второго, того, что с кистенем, и – с разворота – с большим удовольствием зацепил нахалюгу – вот уж кому действительно поделом! Ага, кто‑то из бугаев дернулся – получи! С опытным человеком драться, это вам не приезжих лохов прессовать.
Припечатав всю троицу, обернулся к пушкарю:
– Беги, мужик! Спасайся!
И махнул Епифану:
– Уходим.
Вмиг – и во двор, а уж там сутолока, все бегают, орут, каких‑то татар ищут… Выскочившие из корчмы бугаины так в этой сутолоке и остались – никого им уж тут было не найти, не вычислить… Да и сам‑то Алексей давно уже потерял пушкаря из виду, да и не в нем ведь, собственно, было дело, не в пушкаре. Просто не любил протопроедр подобную базарную шантрапу, можно даже сказать – ненавидел. Вот и не удержался.
К полудню амбросиевские расторговались, накупили гостинцев, да, помолясь, тронулись в обратный путь – засветло, конечно, не успевали уже – осень, но все ж поспешали. У своей‑то деревни и лес, и болота – свои, ежели что, не сдадут, от беды укроют.
– Ну, ты что так, Алексий, – все не успокаивался Епифан. – Как ты этих шпыней корчемных… Страшные они люди – ты их пасись!
– От всех не спасешься, – прихлебывая из плетеной фляги, ухмыльнулся протопроедр. – А гнид таких давить надо!
– Ох, да ведь не передавишь всех, друже!
– И – тем не менее!
Когда подъезжали к селу, над церковью, в обрамлении золотых венчиков звезд, ярко светила луна. Почуяв конюшни, радостно заржали лошади, да и люди давно уже приободрились, едва только свернули со шляха на знакомую лесную повертку. Запахло пряным запахом сена, свежим навозом и парным молоком – запахом дома. Слышно было, как где‑то в хлевах мычали коровы, как, почуяв своих, добродушно залаяли псы, а где‑то с дальней околицы послышались протяжные девичьи песни.

Ой, ходила мамо по воду,
Ой, дид‑лало, по воду…

– Эй, девки! – свистнув, весело закричал рыжебородый Митря. – Хватит вам петь – за подарками бегите, а!

Ой, дид‑лало, по…

– За подарками? Ха‑ха! Ой, девы, – никак, наши с ярмарки вернулись!

По воду, по воду, по воду…

И тут уж – испросив разрешенья старосты – разожгли костер, прямо вот, на околице, чтоб сверкал, чтоб грел всех, чтоб было светло, и чтоб искры – до самого неба, до самых далеких звезд!
Осень. Конец октября уже, Покров недавно прошел – и хлопоты‑заботы крестьянские справлены. Теперь только охота, да промыслы… Да гулеванить можно, а когда еще‑то? Уж точно, не весной, да не летом, да не ранней осенью, а вот, как раз сейчас. Тем более – воскресенье!
– А ну, Ваську‑дударя зовите!
– Микеша, Микеша где? Он здорово на бубне умеет!
– А я на свирели могу!
– А не врешь, борода рыжая?
– Я вру?! А ну‑ка, девки, давайте в круг!
И пошло. И поехало. Музыка, песни, пляски – такой вот образовался праздник. А чего ж? Некоторые на ярмарку съездили, а другим чего ж – по избам сидеть? Вот уж дудки!
И танцы, и частушки пошли, с топотом, с переплясом:

Как водили девы‑от
Хоровод, хоровод…

Староста Епифан не выдержал – шапку оземь, да тоже в пляс. Ухватил молодуху…
Тут и Микулишна:
– От, старый черт! А ну‑ка в избу!
– Да что ты – в избу, Марфуша! – ох уж и разошелся Епифан, будто не степенный мужик – мальчик двадцатилетний. Отпустил молодуху, да к супружнице:
– А ну‑ка, покажем, как мы в молодости плясали!
– Да ну тебя!
– Что, забыла, что ли? Аль не могешь?
В общем, взял супругу на слабо, раскрутил, раскочегарил… Уж так выплясывали – любо‑дорого посмотреть. И вправду, мало кто из молодежи так сможет. Тут уменье надобно, сноровка, да и кураж…
Онфимка аж дар речи потерял, на хозяина своего глядя.
– Рот, Онфимко, закрой – ворона влетит!
– Да ну вас… Сермяшка, а ты, говорят, тоже на свирели могешь?
– Да запросто!
– А что ж стоишь, сопли жуешь? Беги за свирелью!

Как водили хоровод,
Ой, дид‑лало, дид‑лало!

– Что не пляшешь?
Алексей обернулся, увидав позади Миколаиху, ведьму. Ох, и глазищи у нее – даже сейчас, в полутьме – пылали. Или это в них отражался костер? И месяц? И звезды?
Колдунья подошла ближе – красивая молодая баба, вдовица. Улыбнулась:
– Рада, что ты вернулся. Не зря грозу навела?
– Не зря.
– Думала – сгинешь. И молилась. За тебя.
Алексей поблагодарил шепотом. Миколаиха… как же ее имя‑то? Кажется, Василиса… да, Василиса… Как Василиса Кожина, та, что партизанка, против Наполеона еще…
– Ты красивая, Василиса.
– Я знаю. Только счастья нет. Лучше бы… эх…
– Церковные не вяжутся больше?
– Н‑нет… Только владыко наш, отче Варфоломей, в гости захаживает… Чудной он, – женщина улыбнулась. – Красивый такой, статный, как добрый молодец.
– Нравится тебе?
– Что ты, что ты, то грех – так мыслить!
– Уж не очень‑то и большой. – Алексей тихонько хохотнул. – И большие грехи замаливают люди… Если он тебе нравится… и ты ему… Полагаю, ничего в том особо плохого нет. Ну грех, да… Так замолите!
– Ты так говоришь, Алексий, словно… – ведьма помолчала. – Не знаю даже, как и сказать.
– Так и не говори. А меня можешь не стесняться – я ведь у вас ненадолго.
– Я знаю. Чувствую. Жаль… Просьба к тебе есть.
– Да ради бога!
– Жернов у меня во дворе лежит – в избу бы занести, да Сермяшке не справиться. Мал еще.
– Кто мал, жернов? Шучу! Пошли, занесу…
Алексей знал, зачем его звали. Жернов – ха! Едва занес, как почувствовал в темноте избы томное дыханье Василисы, ощутил ее жаркие губы, соленый вкус поцелуя, гибкое, истосковавшееся по любви тело…
А какая грудь, живот, лоно!
Эх, хорошего б тебе мужика. Василиса!

– Тсс!!! – расслабленно потянувшись, ведьма вдруг отпрянула. – Кажется, идет кто‑то… И – нагая – припала к оконцу, по‑летнему не заткнутому ни бычьим пузырем, ни соломой, открытому. Прислушалась…
– Нет, помстилось.
Поднявшись с широкой лавки, Алексей подошел ближе и, погладив женщину по спине, властно притянул к себе…
А потом в окошко заглянула луна, осветив скудное убранство обычной крестьянской избы – лавки, сундук, стол. На столе блеснули в лунном свете синие стеклянные бусы, брслетики… и еще что‑то круглое, цветное…
Алесей с любопытством протянул руку…
И вздрогнул!
На его ладони лежал круглый значок, обычный такой значок с булавочной застежкой и красно‑желтым логотипом группы «Ария»…

Глава 14
Осень 1454 г. Окрестности Мценска
Сермяшка

Кто ты, – спросил я его, –
как в моем оказался ты доме?
Паллад

…с детства любимой Лешкиной группы.
«Ария»!
Откуда здесь взялся этот значок? Догадаться не трудно… Оттуда, оттуда… Кажется, та старушка из полузаброшенной деревни говорила что‑то о зле… о пришедшем зле. И те потеряшки – убитые стрелами мальчишки… убитые стрелами! Если вспомнить приметы, те самые, что висели на дверях сельской лавки – на одном была майка с групповым портретом «Арии»… значит, мог быть и значок, да что там «мог быть», наверняка – был. Вот этот. Прихваченный с собой в прошлое неизвестным злыднем… Господи! Значит, те шаги на болоте – никакое не эхо! Точно – кто‑то проследил, крался… Но – кто? Кому было нужно? Зачем?
А низачем! Обычный маньяк, если можно так выразиться. Убил пацанов, скрывался, прятался на Черном болоте, а затем был затянут в воронку времени. Может такое быть? Вполне! Тогда, увы, этому чертовому гнусу не повезло – наверняка его схватили татары, те самые, что прятались у болота. Туда и дорога… Татары… А один из пацанов‑то был убит стрелой! Хорошей такой татарской стрелой. Откуда она у маньяка? А черт его… Тогда появляется еще одна версия – кто‑то из шайки татар, тех самых, что велели Сермяшке зачем‑то следить за ним, Алексеем, случайно оказался в будущем… Ну да – ведь во время вызванной ведьмой Василисой грозы явно кто‑то кричал, кричал совсем рядом. И крик был мужской. Ну точно – татарин! Тогда все сходится – оказался невесть где, тут какие‑то непонятные подростки, наверняка – враги – убить их, и дело с концом! Потом прятаться, дожидаясь… его, Алексея дожидаясь!
Да, пожалуй, это ближе к истине. И сразу все становится на свои места, ну или почти все: и стрела убийцы, и проникновение, и татарский отряд – наверняка они не просто так ошивались у болота, поджидали своего или, может, искали…
И следили! Зачем? Надо выспросить у Сермяшки… И о татарах. И о значке.
И еще – поскорее добраться в Константинополь, ибо тот, его, Алексея, хрупок! Мир с Константинополем, не со Стамбулом, мир, в котором султан Мехмед не имеет почетной клички Фатих – Завоеватель – не имеет, и никогда не будет иметь! Зато это прозвище может поиметь другой… султан Селим… Селим Завоеватель, Селим Фатих… 1455 год, май… Захват Константинополя, страшная резня… Лишь только задержавшаяся на два года, ровно на два года.
Султан Селим! Выскочка, вознесшийся к власти на вершине мятежа янычар, давно и прочно недолюбливавших Мехмеда. Что о нем еще известно, об этом Селиме? Вспоминать, вспоминать! Эх, зря сжег тогда вырванные из учебника страницы! Ну да теперь уж поздно жалеть… Селим – не турок, ромей, родной брат какой‑то из жен султана. Не какой‑то, а красавицы Фирузы… из бывших гетер с Артополиона! Интересно, сейчас, вот в это время, она уже в гареме или еще гетера? Искать! Найти! Разузнать все о ней и ее брате! И не забывать о Романе Родинке. Этот лиходей знает о двух мирах! И пользуется воротами в пекарне… вернее, пользовался – теперь ворота закрыты. Навсегда ли? Узнать. Добраться домой и вплотную заняться всеми этими вопросами, а сейчас…
Обернувшись, Алексей погладил ведьму по плечу:
– Мне пора. Светает уже.
– Да, – шепотом отозвалась женщина. – Иди. Я рада, что ты вернулся.
– Счастья тебе, Василиса!
И подбросил на ладони значок:
– Я возьму? На время…
– Бери…
Крепко поцеловав молодую колдунью в губы, протопроедр быстро оделся и вышел вон из избы. У ворот оглянулся – накинув на плечи паволоку, Василиса вышла на крыльцо и смотрела ему вслед. Красивая молодая баба. Ведьма.
– Удачи! – еще раз пожелал Алексей. – И пусть сбудется все, что ты хочешь.
– И тебя да не оставят Перун и древние боги, – махнув рукой, негромко напутствовала Василиса. – Чую, их помощь тебе пригодится.
Молодой человек уже не слышал о древних богах, уже вышел за ворота, да быстро зашагал на околицу, на доносившийся приглушенный смех… Не дошел – навстречу ему выскочил из кустов пастушонок… тот самый, что и был нужен.
– Что, Сермяшка, твоя вещица? – без долгих разговоров Алексей показал парнишке значок с «Арией».
Хоть и светало уже, но видно было плоховато, однако пастушонок дернулся, как сразу понял протопроедр – узнал.
– Ну моя… – сказал с неохотою. – Ты, Алексий, быстрее спрашивай, мне еще коров выгонять… вона, день‑то хороший будет, вёдро, а на дальних лугах тра…
– Травы старой много, – спокойно закончил Алексей. – Так в каких травах ты эту вещицу нашел? И почему не спрашиваешь, откуда она у меня?
Сермяшка усмехнулся:
– Так мать, верно, дала. Она не любит непонятного.
– А это что, непонятно?
– Ну да! Люди какие‑то… буквицы…
– Так откуда это у тебя?
– Да басурмане, нехристи… – пастушок, видать, все ж таки решился рассказать – ну а куда ему деваться‑то? – Помнишь, я говорил, они за тобой следить заставляли? Обещали серебришка подбросить – не дали, а это я на их становище у Черного болота нашел. Там и лежало – видать, выронили впопыхах.
– Что же, они ускакали, татары‑то?
– Похоже, что так. Да и слава Богу! – мальчишка перекрестился.
– А место… ну, становище их, показать сможешь?
– Утром на старую поскотину подойди – покажу.
– Старая поскотина… э‑э‑э…
– Да там, у речки, увидишь.
Алексей улыбнулся:
– Договорились, лады.

Ничего интересного на месте становища татарской шайки не обнаружилось, если не считать старого прохудившегося сапога, видать, просто выброшенного, да точильного бруска – сабельку поточить, кинжал – этот, по всему, не выбросили, потеряли. Сермяшка, важно расхаживая кругами, пояснял: вон, к этому дереву лошадей привязывали… и вон к тому. Тут – где лапник накидан – спали. Кострища нигде не видать – огня не разводили, таились по‑звериному, нехристи!
При этих словах пастушонок презрительно сплюнул и кивнул на корневища старой сосны:
– Вон, кровь да перья – рябчика подстрелили, тут их много. Сожрали, верно, сырым!
Рябчика подстрелили… Подстрелили.
– Слышь, Сермяшка… А ты тут стрел случайно не находил?
– Не‑а, – парнишка помотал головой и неожиданно улыбнулся. – Уж эти нехристи стрел не оставят – все подберут!
– А на болоте? – не отставал Алексей. – Пошли, сходим – ты ж ведь короткую дорожку знаешь!
Сермяшка пожал плечами:
– Ну, сходим, коль хочешь. Поищем. Обожди только – нетеля привяжу, а то ведь, кочевряжина этакая, снова в овраг забьется, потом, поди, вызволи!
Солнце взошло уже, обманчиво яркое, однако уже почти не греющее. Да и то ладно – не дождь – с солнышком‑то все веселее. Растущие вокруг болота кустарники и деревья уже почти потеряли листву, и стояли теперь неприглядно голые, унылые, пустые, лишь красные кисти рябин выделялись на этом безрадостном фоне яркими сверкающими мазками, рябина да еще вот – солнце. Да – и голубое бездонное небо с белыми шапками облаков.
Стрелы Сермяшка нашел первым – целых две, одну обломанную, другую – целую. Алексей пристально осмотрел находки и сам себе кивнул – они. Те! Точно такие же, какой и был убит подросток там, в далеком будущем, на Черном болоте.
– Вижу – знакомые стрелицы?!
– Да уж… Ну, и глаз у тебя, Сермяшка! Я б без тебя ни одной стрелы не нашел.
Парнишка от похвалы зарделся, опустил ресницы… пушистые, как у матери… у Василисы… И глаза у него такие же – васильковые.
Поморгал да тихо молвил, потупившись. Вроде бы хвастал:
– Я тут много чего на болотине находил… раньше‑то.
– А что именно?
– Да всякое… непонятное… мать потом выкинула или сожгла. Говорит – не наше это, будто я сам не знаю, что не наше. А она не знает – чувствует! Нет, ведьмой ее зря называют, она хорошая… добрая…
Протопроедр улыбнулся:
– Что, не таскают ее сейчас церковные?
– Не, не таскают, – весело откликнулся мальчик. – Наоборот, все ее теперь уважают – сам отче Варфоломей, владыко, к нам заезжал, не побрезговал. Обещал меня зимой в обители грамоте поучить. Не самолично, конечно, – Сермяшка смешно прищурился. – Но все‑таки… Грамотеи ведь много где нужны, так?
– Так, – Алексей со смехом потрепал парнишку по волосам. – Учись, учись, парень. Так ты про находки‑то не дохвастал… что за вещи‑то?
– Да не хвастал я, – пастушонок отозвался как‑то обиженно. – Вот, ей‑богу, не хвастал! А не верит никто… и ты не поверишь. Один раз суму нашел… такую… углами…
Чемодан – догадался протопроедр.
– Пустой оказалась… Другой раз – не поверишь! – книжицу. Листы – тонкие‑тонкие, и картины есть – а на картинах тех люди неведомые, города…
Алексей покачал головой – значит, просачивается сюда кое‑что из другого мира, из будущего. Что ж – почему бы и нет?
Они с Сермяшкой явились в село уже после полудня – в церкви уже звонили к вечерне.
– Эй, эй, Алексий! – углядев путников, сверху, с холма, побежал навстречу Онфимко.
Вприпрыжку бежал, шибко, остановиться вовремя не сумел, едва Сермяшку не опрокинул. Тот обиделся:
– Вот как дам сейчас! Скаженный!
– Дядько Алексий… дядько Алексий… – Онфимко все никак не мог отдышаться, и Алексей тихонько стукнул его по спине:
– Да не блажи ты, говори толком!
– Так я и говорю… Епифан Кузьмич послал, сказывал – пономарь наш в город ездил, вот, вернулся… Ты про купцов заморских спрашивал, в татарские земли да валашские…
– Ну‑ну! – насторожился протопроедр.
– Так вот – едут. В пятницу, утречком, уезжают. Через Литву в валашский Белгород…
– В Белгород?! – еще не веря своему везению, быстро переспросил Алексей. – В валашский Белгород?
– Ну да, вроде так и сказывали…
– И им, значит, умелые воины нужны?
– А кому не нужны? Нужны, всяко.
В валашский Белгород! Молодой человек замычал от радости – это ж в Молдавии, на Черном море… ну там рядом…
Ах, здорово, черт побери, здорово!
– В пятницу, ты говоришь, едут?
– Да, так, в пятницу! Епифан сказал, что ты просил, если…
– Ай, славно, ай, здорово… В пятницу, значит… в пятницу…

Глава 15
Зима 1454 г. Константинополь

Лишь не гляди на то, что есть, смотри на то, что будет…
Михаил Глинка.
Тюремные стихи

…ах, славно!

С купцами Алексею повезло – добрался до молдавского Белгорода безо всяких приключений, да и дальше, до Константинополя доплыл на рыбацкой фелюке, не убоявшейся осенних штормов, впрочем – зимних уже, уже начинался декабрь, последний год старого 1454 года. Что принесет новый, 1455‑й? Нового султана Селима, новый штурм, новое имя – Стамбул? Не дай бог! Алексей делал все, чтобы ничего этого не случилось.
Сразу, едва сойдя на берег в бухте Золотой Рог, Алексей заглянул в родное учреждение… где к его появлению отнеслись без особого удивления. Первые замы – близнецы Лука и Леонтий, конечно, обрадовались, но никак не делали вид, будто бы их начальник возвратился из какой‑нибудь там страны мертвых – привыкли уже к его частым и необъяснимым отлучкам, привыкли.
– Честно сказать, мы тебя раньше зимы и не ждали! Дома‑то был, господин протопроедр?
Алексей усмехнулся:
– Не до того… Помыться бы, переодеться… Кстати, и за жалованьем съездить. Как там старина Филимон, жив еще?
– Недавно заезжал, как же, – кивнул Леонтий. – О тебе справлялся – мы ответили, как всегда: на задании. Он лишь головой мотнул да велел, как явишься, сразу к нему.
– Вот‑вот, к нему я и собираюсь. Лука, кажется, у тебя в доме когда‑то имелась ванна…
– Целый бассейн, господин протопроедр! Только, увы, во дворе.
Алексей громко расхохотался, хлопнув давнего приятеля по плечу:
– Вот и хорошо, что во дворе! По крайней мере, не жарко.
Да уж, не жарко. На улице, по всем прикидкам, было градусов десять‑пятнадцать, естественно, выше нуля – жуткий, конечно, холод. Да и вода в бассейне Луки оказалась примерно такой же… Ничего! Пару раз нырнув, Алексей, завернувшись в покрывало, вбежал в дом, выхлестал бокал подогретого красного вина, поданный гостеприимной супругой своего подчиненного, потом отдался в руки специально приглашенного цирюльника, привел в порядок уже успевшую отрасти шевелюру, подстриг бородку, еще выпил, на этот раз – на пару с Лукою, после чего хитро прищурился:
– Ну? Найдется у вас красивое венецианское платье?
– Венецианское? – молодые супруги озадаченно переглянулись. – М‑м‑м…
– Хотя… не обязательно венецианское, сойдет и бургундское…
Лица супругов вытянулись еще больше.
– На худой конец – и наше, только приличное.
– У нас все приличное, господин протопроедр.
– Да верю, верю… шучу. Сойдет и любое. Только побыстрее, старик Филимон, верно, уже закончил на сегодня прием… Но меня примет, примет! Лука, не надо меня сопровождать, займись пока текущими делами. Кстати, что там с Родинкой?
– Есть кое‑что. Так, по мелочи.
– После доложишь в подробностях, сейчас же – в путь, в путь!
Дорога от площади Быка, возле которой, на тихой, усаженной каштанами улочке располагался двухэтажный особнячок Луки, до обиталища господина императорского советника протовестиария Филимона Гротаса – прямо напротив старого дворца базилевса – не заняло много времени. Двадцать минут – и протопроедр, вымытый, надушенный и побритый – без особого благоговения входил в приемную начальства. Все ж таки старик Гротас был его давним покровителем и, можно сказать, другом. Когда‑то начинали вместе, точнее, начинал‑то Алексей, Гротас и тогда уже был настоящим сыскным волком. Теперь вот возросли в чинах. И ведь не зря, не зря – трудились не покладая рук, расчищали «авгиевы конюшни» хитроумного и коварного царьградского преступного мира. И не только преступного… Со шпионами тоже боролись и весьма успешно.
– Ого! Кого я вижу? – сухощавый, с морщинистым лицом, но молодым, пронзительным и цепким взглядом, Филимон Гротас, подняв глаза, тут же велел своим помощникам и секретарям освободить кабинет. После чего, подмигнув, самолично достал из небольшого резного шкафчика серебряный кувшинчик и два высоких кубка синего полупрозрачного стекла. Кивнул на кресло:
– Садись, рассказывай. Твои тебя потеряли… м‑м‑м… кажется, у пекарни некоего господина Филоса, так?
– Да, так…
– Ты их всякий раз предупреждаешь, чтобы тебя не искали, или они это и так знают?
– И так…
– Зря! Можешь и в самом деле сгинуть – искать не будут. Лучше условься на какой‑то момент – неделя, две…
Соглашаясь, протопроедр молча кивнул – старик Филимон говорил дело. И – не дожидаясь дальнейших расспросов – кратенько поведал… о том, что все это время провел в самых низах общества – на Артополионе, в развалинах, на побережье…
– Роман Родинка не зря ошивался вокруг пекарни – он назначал там встречи, весьма любопытные встречи… Думаю, разбойник связан с турками!
– С турками? А что им до него? – старый сыскарь внимательно взглянул прямо в глаза собеседнику.
Тот спокойно выдержал взгляд – не зря учился когда‑то актерскому мастерству у некой Мелезии, девы ушлой и дотошной, некогда бывшей уличной актрисы, весьма даже не бесталанной во всех отношениях.
– Так зачем туркам какой‑то разбойник? – снова повторил Филимон. – Другое дело – был бы какой вельможа или богатый купец…
– Выясняем, – Алексей скромно потупился. – Пока ничего особенно конкретного нет, так, на уровне подозрений только. Но мы работаем.
– Результат! Результат важен! – всплеснул руками господин Гротас. – Впрочем, я хотел с тобой переговорить вовсе не об этом разбойнике. О, вовсе нет. О заговоре!
– О заговоре?
– Разумеется, среди турок. Ты ж сам это и предложил!
– Да‑да, я помню.
– Предложил, а сам куда‑то делся… Гм‑гм… «ничего особо конкретного», – неожиданно язвительно передразнил имперский советник. – А я и не жду, чтоб ты мне все конкретное рассказал. Работай! И людей своих заставляй. Так вот, о заговоре… – Филимон понизил голос: – Мои люди… да‑да, есть еще и такие, – глаза старика по‑молодому задорно блеснули, – мои люди уже установили доверительные отношения со многими янычарами. Сеют недоверие к султану, очень успешно, кстати… тем более, им в этом плане и делать‑то ничего особо не надо – янычары и так‑то недолюбливали этого сопливого юнца Мехмеда, а уж после неудачного штурма – тем более.
– Да, – тихонько засмеялся протопроедр. – Выходит, бездельничают там ваши людишки, господин советник. Пьянствуют, поди, с янычарами да ходят по веселым домам…
– Нами, кстати, и организованными. Помнишь мессира Чезини?
– Ну еще бы! Тот еще тип.
– Он и занялся.
– Не сомневаюсь, что очень успешно.
– Да, с янычарами дела идут хорошо. – Филимон Гротас как‑то мечтательно улыбнулся. – Казалось бы, месяц, другой и…
– Казалось? – резко насторожился Алексей. – Что‑то пошло не так?
– Да нет, все так… Просто. Хорошо бы янычарам иметь поддержку наверху, в самом сердце султанского дворца! О, это поистине скопище интриг, и мы должны – нет, просто обязаны – ими воспользоваться. Когда придет время, янычары ударят снизу, а сверху… в сердце…
– Гарем! – наконец понял протопроедр.
Советник кивнул:
– Именно! Кстати, это моя идея. Ни с кем еще не обсуждал, вот только сейчас – с тобой. Хорошо бы внедрить своих людей в гарем… под видом евнухов, жен…
– Господин Гротас, вы меня хотеть туда внедрить? Под видом евнуха или жены? Я бы это… как‑то не очень…
– Ладно, не ерничай! Речь не о тебе… ты лишь будешь внедрять. Тем более, и внедрять‑то особо не надо, есть там одна женщина… не главная жена, хатун, но все‑таки… Очень красива, весьма амбициозна, способна на все! И – самое главное – безумно жаждет власти.
Алексей качнул головой:
– Вы так говорите, господин Гротас, будто знаете эту женщину, словно, извините, родную дочь.
– Ну не как дочь, – советник ничуть не обиделся. – Но все же немного знаю. В гареме ее зовут Фируза…
– Фируза!
– В Константинополе многие знали ее как Анисию‑наездницу, бродячую циркачку, а чуть позже – проститутку с Артополиона.
– Анисия‑наездница! – протопроедр был ошеломлен – именно о ней и было написано… именно о ней он и читал в учебнике, на вырванных страницах… меняющихся страницах… сожженных страницах…
Наездница Анисия! Фируза!
– Ты что побледнел? Вино плохое?
– Нет, нет… А у этой Анисии? У нее есть брат?
Филимон покачал головой:
– О брате ничего не известно. А девка хитра – сама, можно сказать, продала себя в рабство!
– Это как? – удивленно переспросил Алексей.
– А вот так! И, главное, знала – кому. Не догадываешься?
– Постойте, постойте… Неужели – Хакиму Бен Лахди?
– Именно!
Хаким Бен Лахди, по прозвищу «Крашеные уста», был основным поставщиком красивых мальчиков в дома богатых и влиятельных турок.
– Но…
– Да, обычно Хаким продает мальчиков, – усмехнулся советник. – Но не брезгует и красивыми девками – за них ведь тоже неплохо платят. А какова Анисия, а? Ну хитра… Не знаю уж как, но добилась, что ее купили в гарем… или подарили – скорее всего.
Алексей поставил на стол допитый бокал:
– В гареме не рай. Есть хатун, есть евнухи… все друг за другом следят, доносят…
– Я же говорю – хитрости этой деве не занимать. И она должна обрести влияние! С нашей помощью!
– С нашей…
– И ты сделаешь для этого все, мой мальчик! – встав, торжественно молвил Филимон. – На это благословляю тебя не только я, но сам базилевс. Он примет тебя позже.

Сказать, что протопроедр покинул приемную имперского советника Филимона Гротаса в весьма ошеломленном виде, значило ничего не сказать! Наездница Анисия – Фируза! А ее брат – он есть, есть, надо только искать! – станет султаном Селимом, вознесенным на престол янычарами… и собственной сестрой… которая обретет влияние и могущество с помощью секретной службы Ромейской империи, с непосредственной помощью его, Алексея! Ну а дальше… Дальше султан Селим – брат наездницы – станет султаном… И, наплевав на всю помощь, на все договоренности, возьмет и разрушит Константинополь! И очень скоро – в мае 1455 года. А сейчас декабрь. Пять месяцев осталось, пять месяцев!
С другой стороны – хорошо хоть так. Хорошо, что именно он, Алексей Смирнов, будет стоять у истоков всей этой заварушки… Он! Единственный, кто знает, что из всего этого выйдет на самом деле.

А вечером, нет, не этим вечером, а на следующий день, в новом доме Алексия Пафлагона, что близ площади Амастрид, был устроен пир. Небольшая такая пирушка в честь возвращения с опаснейшего задания, исключительно для своих – Лука с Леонтием пришли, Филимон Гротас – почетным гостем, ну и рыжий пройдоха Владос – дружок стариннейший, благодаря которому Алексей и вообще‑то очутился в Константинополе, городе, который стал его второй – а ныне, можно сказать, и единственной – родиной, в городе, где он встретил Ксанфию.
Она, конечно, обрадовалась возвращению блудного мужа, а потом, уже в постели, еще в первый же день, точнее, в первую ночь, неожиданно расплакалась. Призналась:
– Мне трудно без тебя, милый…
– Я знаю…
– И я не спрашиваю, где ты был… Догадываюсь… Там, в той стране?
– Там.
Алексей не врал супруге – она когда‑то тоже побывала в его мире, и с тех пор относилась к отлучкам мужа вполне уважительно, даже, можно сказать, с пониманием… правда, не во всем.
– Что, очень надо было туда?
– Очень! Поверь, родная, очень! И для всей империи, но в первую голову – для нас самих! Для тебя, для меня, для Сеньки! Господи! Ты говорила, он чуть было не утонул?
– Да… утонул бы. Если б не сын дуки Нотары.
– Дука Лука Нотара – благородный и мужественный человек, – тихо произнес протопроедр. – Жаль только – слишком влиятелен и имеет много сторонников.
– Почему – жаль?
– Потому что льет воду на мельницу турок! «Лучше чалма, чем тиара» – его слова! – Алексей задумался. – О, он за них поплатится… поплатился бы… поплатился там…
– Что‑то путано ты говоришь, о, супруг мой! А Луке Нотаре сейчас не позавидуешь – сын‑то его утонул. Самый любимый, младший – Мануил. Тот, что спас нашего Сеньку.
– Мануил… – негромко повторил Алексей. – Он не только Сеньку спас… Так ты говоришь, тело так и не нашли?
– Нет. Ведь тогда поднялась буря. Внезапно – вот ничего не было и вдруг – шквал! А потом снова солнышко… а мальчишка так и не вынырнул – многие видели. Утонул, чего уж. Хотя, знаешь, говорят, Нотара все‑таки надеется… надеется на чудо. Наш общий друг, отец Георгий из церкви Хора, говорил, что дука приходил молиться… молился во здравие младшего сына!
– Мануила?
– Его.
– Быть может, он не зря молится.
Ксанфия вздрогнула и пристально взглянула на мужа:
– Слушай‑ка, о, супруг мой. Мне кажется, ты какой‑то странный! Какие‑то непонятные речи ведешь… извини, если обидела.
Улыбнувшись, Алексей обнял жену и крепко поцеловал в губы:
– Бог дал мне тебя. И никто никогда этого меня не лишит. Никто и никогда, слышишь?
– Я же говорю – странные у тебя речи… Ой! Зачем ты щекочешь меня?
– Так…
– Перестань… щекотно… ой… Ты что делаешь? Сейчас Сенька проснется, услышит…
– Сенька уже большой… все понимает…
– Ах…
Они любили друг друга всю ночь, до утра, и Алексей видел – в зеленовато‑синих, как море, глазах Ксанфии стояла бурная радость. Да он и сам был рад не меньше супруги. Ксанфия… Семья… дети… Он наконец к ним вернулся, вернулся, чтобы сохранить этот мир!
– Хочу сказать тебе, милая, – тихо шепнул он уже утром. – Я очень тебя люблю. Только тебя. И еще…
– Что – еще?
– Может быть, я снова исчезну… на этот раз, надеюсь, что ненадолго.
– Снова пойдешь туда?
– Не совсем так…
Ксанфия вздохнула:
– И когда тебя ждать?
– Когда? Завтра спрошу Филимона.
– Господи… Неужели на этот раз хоть кто‑то еще что‑то знать будет?!

Имперский советник Филимон Гротас, веселый и уже слегка выпивший, сидел во главе стола, как положено почетному гостю. Служанка разносила вино и закуски, пахло пряностями и жареной рыбой. Кто‑то из близнецов – ну конечно же Лука – под общий смех рассказывал очередную веселую сплетню, в лицах изображая некоторых вельмож. Советник хохотал громче всех, но все же притворно хмурил брови и с деланой суровостью грозил рассказчику пальцем:
– Ох, дождешься ты когда‑нибудь на свою шею, парень!
Утомившись от выпивки и еды, гости вышли во двор, кто‑то пел, кто‑то слушал, остальные разбрелись парами.
Улучив момент, Алексей подошел к Гротасу и спросил прямо:
– Сколько времени я могу посвятить себе?
Филимон поджал губы:
– В лучшем случае – пару‑тройку недель. Сам понимаешь, промедление смерти подобно.
Ну еще бы! Протопроедр понимал это лучше, чем кто‑либо другой, включая самого советника.
– Значит, пара недель… Хорошо. Могу я посвятить их своим личным делам?
– Ну конечно! Ты вполне заслужил это. – Филимон Гротас хрипловато рассмеялся. – Займись, наконец, домом, красавицей женой… Эх, завидую тебе, Алексий, честно сказать – завидую. Молодости твоей и вместе с тем опыту… У тебя так много еще впереди! Так много всего… м‑м‑м…
– Гнусного, – смеясь, подсказал Алексей. – Ибо что еще может быть в нашей работе?
– Ну, не всегда и гнусного… а вот интересного – почти всегда! Мне, к примеру, без службы было бы совсем скучно жить… да и незачем. Разве что для дочерей – так они все замужем.
– Значит – для внуков.
– Для них и служу. Как и ты – для детей. И для всех жителей.
Протопроедр молча кивнул – вот именно, для всех – что тут еще скажешь?
А вообще‑то следовало спешить. Две недели – это не так уж и много. Правда – не так уж и мало.
– Хочу спросить, господин советник.
– Спрашивай. И давай без церемоний, не на приеме.
– У нас есть кто‑нибудь в Галате?
– В Галате? – Филимон удивленно приподнял левую бровь. – Ну найдем кого‑нибудь. А зачем тебе Галата? Там осторожнее надо – не наша земля, не наше право. Генуя! Не стоит осложнять отношения.
– Я не осложню.
– Надеюсь. Так зачем тебе наш человек? Впрочем, не хочешь – не отвечай.
– Найти кой‑кого… По сугубо личному делу.

Буквально на следующий день Алексей переправился через бухту Золотой Рог и, велев перевозчику ждать, направился к Галатской башне, около которой, в одной из многочисленных таверн его и должен был ожидать человек Гротаса. День выдался неплохой, солнечный и почти что безветренный. Бирюзовые волны, лениво разбиваясь о черные камни, истекали белой шипящей пеной. Вечнозеленые магнолии и величественные кипарисы всем своим видом напоминали о лете, а напротив башни, в клумбах, даже цвели какие‑то цветы, очень красивые – карминно‑красные, солнечно‑оранжевые, лиловые. Подойдя ближе, протопроедр невольно залюбовался ими, даже наклонился понюхать… вот те, лиловые… И ждал!
– Необычный цвет, неправда ли? – негромко спросили за спиной.
– Да, но такие во множестве цветут весною в горах, – оглянувшись, немедленно отозвался Алексей…. И замер, узнав спрашивающего.
Это был Селим! Башибузук Селим, турок или кто там еще, интимный друг – даже можно сказать, жених рыжеволосой хохотушки Аннушки, спасенной от сабли янычара. Селим… башибузук… Так это ж он там, в том мире – башибузук, в Стамбуле, а здесь вот, оказывается, он – доверенное лицо самого господина советника!
Селим… Интересно, а с Аннушкой они как?
– Мне сказали – вы хотите кое‑кого разыскать?
– Да. – Протопроедр быстро справился с внезапно охватившим его волнением. – Одну старуху, колдунью… Гаркатида – так ее называют.
– Гаркатида? – на этот раз вздрогнул Селим. – Колдунья? Здесь, у нас, в Галате?
Алексей усмехнулся:
– Что, нет ни одной? Святейшая инквизиция добралась и сюда?
– Да нет… То есть есть. – Человек советника, похоже, совсем смутился. – Есть одна старушка…
– Ну, смелее, смелее, худа ей от меня не будет. Кстати, как ваше имя, незнакомец?
– Меня зовут Селимио, мессир. Селимио Дженовезе.
О как! Селимио! Селимио Дженовезе – генуэзец Селим! Но ведь вылитый башибузук, вылитый! Чудны дела твои, Господи… впрочем, какая разница? Человек наверняка верный – старый волчище Гротас людей подбирал тщательно и кому попало не доверял.
– Что ж, синьор Селимио, ведите же меня туда… сами знаете куда!
Селим кивнул:
– Идемте, мессир.
Миновав площадь, они прошли кривой и темной улочкой, потом повернули налево, к морю, спустились с холма по крутой каменной лестнице, выйдя на узенькую тропу, тянувшуюся мимо виноградника и оливковой рощицы. Там, за оливами, виднелась хижина, рядом с которой, на лугу, паслись козы.
– Вы подождите немного здесь, мессир, – останавливаясь, обернулся проводник. – Я схожу, взгляну – дома ли бабка.
– Гаркатида, вы имеете в виду?
– Д‑да… она самая.
Чувствовалось, не очень‑то и хотелось Селиму – Селимио – вести протопроедра к колдунье, да вот не смел ослушаться приказа сверху. Не хотел, но делал, видать, этот парень отличался исполнительностью и держал слово – старик Филимон умел выбирать людей.
В ожидании проводника, Алексей любовался окружающим пейзажем, который того заслуживал. Отсюда, со склона холма, открывался изумительный вид на залитую солнечным светом бухту, на серовато‑белые зубчатые стены и башни, на белеющие портики императорского дворца и красные черепичные крыши венецианского квартала. Ну и конечно же на Святую Софию, на ипподром, на церковь Святой Ирины и – сразу за нею – храм Сергия и Вакха.
Волны залива казались радужными – бирюзовыми, изумрудными, палевыми, сверкающе‑золотыми. Небо было высоким, чистым, безоблачным, пронзенным темно‑зелеными стрелами кипарисов. Внизу, на зеленых склонах холма, среди олив паслись овцы.
– Идемте, мессир, – выйдя из хижины, громко позвал проводник. – Вас ждут.
Вот и славно! Довольно потерев руки, протопроедр быстро зашагал по тропе.
Плетеная изгородь, чистенькие, беленые стены, черепица, беседка, увитая виноградной лозой, даже небольшой пруд с гусями и утками – этакая пастораль. Красиво!
И девушка вышла навстречу красивая – ничуть не похожая на старуху‑колдунью юная рыжеволосая нимфа. Аннушка.
По тому, как она поглядела на Селимио, опытный в подобных делах Алексей сразу смекнул, что и здесь не обошлось без взаимного чувства. Там – Селим, тут – Селимио… Аттрактор, однако – если брать теорию нелинейных систем!
– Меня зовут Анна, – девушка поклонилась. – Се… мне сказали, вы ищете бабушку Гаркатиду?
– А что, она живет не здесь?
– Нет. Но тут, рядом. Я провожу…
– Хорошо, – галантно кивнул протопроедр и усмехнулся: провожатых, однако, все прибавлялось: сначала – Селимио, теперь вот – Аннушка.
Алексей улыбнулся как можно шире:
– Ну, веди же меня, прекрасная незнакомка!
– Ой, – девушка неожиданно смутилась и внимательно посмотрела на гостя. – А я вас, кажется, знаю. У меня очень хорошая память на лица. Очень‑очень хорошая.
– Вот как? – протопроедр не знал, что и думать.
– В прошлом году вы покупали у меня латук, господин. Помните?
– М‑м‑м… – молодой человек пожал плечами. – Смутно.
– А я вот помню… Ну, идемте. Только помните, бабушка Гаратида не очень‑то любит чужих.
Обогнув оливковую рощицу, они подошли к большому дубу, этакому патриарху, росшему в окружении молодых дубков. Около дуба, на старом пне сидела крючконосая смуглая бабка в коричневом шерстяном переднике и белой тунике до самых пят.
– Здравствуй, бабушка! – еще издали закричала Анна. – Тут к тебе…
– Знаю. – Повернувшись, старуха махнула рукой. – Я все знаю… – И посмотрела на Алексея: – Знаю, зачем пришел. Ты иди, иди, Аннушка, мы тут потолкуем.
– И что? – протопроедр усмехнулся. – Ты можешь открыть?
– Мануил? – старуха вскинула голову. – Хочешь влиять на Луку Нотару?
– Хочу восстановить справедливость.
– Там мальчик жив… пусть опозорен, но жив. А здесь – умер.
– И что, нельзя поменять?
– Можно, – старуха вдруг улыбнулась. – Почему же нельзя? Нельзя живым… Оттуда и отсюда – кто‑то должен умереть. Нельзя живым вместе. Разным живым. Разным, но одним.
Несмотря на несколько запутанную речь, Алексей прекрасно понял колдунью. Впрочем, он давно уже это знал. Нельзя долго жить в одном мире двум одинаковым людям, фактически – одному, одной и той же личности. Кто‑то должен уйти, умереть. Такой вот аттрактор.
Черт побери! Похоже, это знал и Родинка, ничтоже сумняшеся убивший себя самого… то есть себя этого… здешнего… Зачем? Значит, зачем‑то нужно было.
– Ты задумал благое дело, – Гаркатида качнула головой. – Я помогу тебе. И даже не попрошу взамен ничего. Достаточно уже и того, что ты спас Аннушку… там, в том мире…
– Вот, спасибо! – обрадованно воскликнул Алексей. – Когда же я смогу…
– Подожди! – колдунья повелительно взмахнула рукой. – Никогда не нужно спешить, парень! Особенно в таком деле. Ворота откроются в пятницу… и ровно через десять дней. Не успеешь – останешься там…
Протопроедр сдержал усмешку – все да не все знала колдунья! Имелся у него и запасной выход – там, на Черном болоте.
– Мальчишку ты можешь перетащить только здесь.
Ох ты, уела бабка! Ладно, здесь так здесь. Десять дней – не так уж и мало.
– Но не так уж и много. И помни, – Гаркатида погрозила указательным пальцем. – Не только ты один знаешь о воротах.
– Роман Родинка, – негромко произнес Алексей. – Он?
– Сам знаешь, что он.
– А зачем ему?
– Только он знает. И, может быть, та… Но ты не должен спрашивать ее ни о чем! Не будет мешать – и то хорошо.
Молодой человек кивнул, прекрасно понимая, кто это – «та»… Та же бабка Гаркатида, но – там.
– Ты сказала, ворота откроются в пятницу… а когда именно?
– Ночью. Ближе к утру.
– А…
– Ты прекрасно знаешь – где.
– Понял. Спасибо. Ухожу.
Вежливо поклонившись, Алексей повернулся и быстро пошел прочь, к белеющей неподалеку хижине. Аннушка и Селимио миловались в беседке – сквозь желтую виноградную лозу сверкнуло обнаженное плечо…
– Нет, нет, не сейчас, милый… увидят…
– Да ну… думаю, они там еще долго проговорят…
Молодой человек не стал мешать влюбленным, обойдя хижину, спустился вниз, к морю, где у причала, среди прочих судов, покачивалась и нанятая им…

Глава 16
Зима 1454 г.
Константинополь – Стамбул

Стекаются суфии слева и справа давно, –
Дверь за дверью, за улицей улица:
«Где же вино?»
Руми

…лодка.

Он прошел в ворота на раз! Просто вошел в пекарню г‑на Филоса позднею ночью. Естественно, владелец пекарни был предупрежден о том, что его собственность будет сегодня ночью использована для устройства засады ведомством сыскного секрета эпарха. Был поставлен в известность, да и конечно же ничего не имел против… Попробовал бы поиметь! Впрочем, черт с ним…
Алексей непроизвольно вздрогнул, когда за ним закрылись ворота. Повеяло холодом. Узкое пространство пекарни охватил мрак… внезапно разорванный яркой вспышкой свечи.
Свеча дрожала.
– Кто здесь? – таким же дрожащим голосом громко спросил кто‑то. – Кто? Я сейчас позову на помощь! Эй, эй…
Протопроедр ухмыльнулся, узнав тестомеса. Того тестомеса… оттуда…
– Лучше молчи, Фимка!
– Что? Кто? – парень поднял свечку повыше. – Господи! Неужто ты, Александр?!
– Я…
Алексей хорошо помнил, что был здесь известен как нищий философ Александр из Эпира.
– Ты что же, сбежал из…
– Помолчи!
– Молчу, молчу… Тебя ищут! Давно уже ищут, с осени…
– И ты конечно же донесешь, – недобро прищурился Алексей.
– О нет, нет… – тестомес, похоже, здорово испугался и готов уже был броситься на колени.
– Ладно, черт с тобой, доноси, – протопроедр подошел к воротам. – Только предупреждаю, это ведь именно тебя обвинят в том, что ты предоставил мне убежище. Иначе как бы я попал в пекарню? Дверь‑то заперта изнутри.
– И правда… – недоуменно протянул Фимка.
Алексей откинул засов:
– Ну, пока, парень…
И скрылся в ночи. Нет, не в самой ночи – на востоке, за Галатою, уже алела заря. И на ее фоне скребли небо черные когти минаретов Айя‑Софийе! Айя‑Софийе… мечеть…
Молодой человек был одет, как турок, – темно‑зеленый, на многочисленных пуговицах, кафтан до колен, широкие штаны, сапожки с загнутыми носами, на голове – пестрый тюрбан, украшенный ярким павлиньим пером, за поясом – длинный увесистый кинжал, больше похожий на небольшой меч. Красавец – с ударением на последнем слоге!
Алексей направлялся сейчас к развалинам, что неподалеку от церкви Апостолов – бывшей церкви – там было где укрыться, спрятаться, переждать до утра. Правда, существовал риск нарваться на местных аборигенов из числа многочисленных шаек, вовсе никуда не исчезнувших и при турках, однако их протопроедр не очень‑то опасался, куда меньше, нежели турецкой ночной стражи.
Чу! Кажется, кто‑то шел… Стражники? А черт его…
Алексей спрятался в углубление в стене и затаил дыханье. Где‑то совсем рядом, за углом, послышались гулкие уверенные в себе голоса – ну, конечно, стражники, кому еще здесь сейчас быть‑то? Как бы этот дурачок, тестомес Фимка, не кинулся сейчас к ним, не заблажил… Нет. Вроде не кинулся. Значит, не такой уж и дурачок.
Черт! Это кто еще?
Из‑за дерева, совсем рядом с затаившимся протопроедром, вдруг показалась качающаяся фигура в белом плаще. Фигура шла, казалось, бесшумно… нет, завывала!

О вино!
Ты – живая вода, ты – исток
Вдохновенья и счастья!

Пьяница!!!
Тот самый… м‑м‑м… суфий – ученый исламский философ. Из тех, что с некой придурью, с мистицизмом. Как же его? А, не вспомнить сейчас, да и ни к чему…
А, пожалуй, к чему!
Судя по четким, быстро приближающимся шагам – стражники явно свернули на вопли! Проклятый суфий… Ну теперь‑то уж без тебя никак!
Вмиг покинув свое укрытие, Алексей подбежал к пьяному:
– Позволь проводить тебя, о мудрейший, дабы по пути насладиться ученой беседой.
– Ты… – суфий изумленно посмотрел на невесть откуда взявшегося незнакомца. – Ты кто такой?
– Меня зовут Исмаил из Зефира, о многомудрый!
– Зефир? А где это?
– У‑у‑у‑у‑у!!!
– Ты… ик… в самом деле хочешь со мной беседовать?
– О‑о‑о‑о‑о! Просто о том и мечтаю, как поговорить с настоящим суфием.
– Что ж, – пьяница покровительственно рассмеялся. – Поговори… Тсс!!! Слышишь – шаги? Сюда идут стражники… Сейчас ты увидишь… сейчас услышишь… Как я с ними… как я их… А‑а‑а‑а!!! Явились, шакалы!!! Опять захотите упечь меня в тюрьму? А вот ничего у вас не выйдет, клянусь Аллахом милосерднейшим и всемилостивейшим!
Объявившиеся на улице стражники – четверо дюжих молодцов с саблями и алебардами – взирали на пьяного суфия без удивления и даже с некоторым почтением.
– Опять набрались, уважаемый Мешамед‑тизи, – укоризненно покачал головою один из стражей, повыше и поплечистей других, с поясом, украшенным шелковыми кистями. По всей видимости, он тут был старший. Да, как оказалось – еще и хорошим знакомым суфия.
– А‑а‑а, Ибрагим! – узнав, Мешамед‑тизи, опершись на плечо Алексея, сурово погрозил стражнику пальцем. – И это ты, Ибрагим, упрекаешь меня в винопитии? А ведь не далее, как вчера…
– А кто это с тобой, уважаемый? – покосившись на своих подчиненных, быстро перебил страж.
– Это? Моя тень. Мой… гость… Он есть – и его нет. Он – здесь, и – везде… Гость из… из…
– Из Зефира, именем Исмаил, – представился протопроедр. – Иду в гости к своему другу, дабы насладиться ученостью.
– Да‑да, насладиться, – закивал суфий. – Так вот, не ты ли, Ибрагим, вчера выходил из…
– Пошли‑ка отсюда, парни, – Ибрагим решительно взмахнул рукой. – Кажется, я слышал на площади чей‑то крик. Идем, проверим! Здесь нам нечего делать – думаю, уважаемый Мешамед‑тизи со своим ученейшим другом доберутся домой и без нас.
И, пристукнув алебардой о мостовую, решительно зашагал прочь. Остальная стража конечно же – за ним, куда же еще‑то!
Ушли, печатая шаг. Алексей облегченно перевел дух, но как оказалось – рано: кроме стражников, оставалась еще другая напасть – суфий, похоже, вообще не намеренный отставать от неожиданно взявшегося собеседника. Вцепился, можно сказать, словно клещ!
– Идем, идем, зефирец! Скоро уже… во‑он, тот дом…
– Ну идем… – протопроедр махнул рукой – в конце концов, какая разница, где дожидаться дня? Рассуждая здраво, в компании суфия уж куда приятнее, нежели в каких‑нибудь развалинах.
Путники как раз подошли к дому, точнее сказать – к забору, к небольшой такой калиточке, покрытой затейливой арабской вязью.
– Эй, эй, – ударив кулаком в калитку, громко закричал Мешамед‑тизи. – Спите все там, что ли? Клянусь Аллахом, нашли когда спать – ночью! Нет, Исмаил… ты видел когда‑нибудь таких глупцов? Да открывайте же, о порожденья мрака!
Калитка наконец отворилась, и «порождения мрака» в лице двух миловидных юношей, взяв суфия под руки, повели его в дом. Алексей неспешно последовал за ними.
– Садись, зефирец! – махнув рукой, Мешамед‑тизи пьяно пошатнулся и рухнул на руки подбежавшим слугам.
И тут же пьяно возопил:
– Вина! Вина сюда сейчас же! Вина нищим дервишам…
Кстати, вся обстановка дома – дорогие ворсистые ковры, чеканные светильники, золотые чаши и прочая милая чепуха – вовсе не свидетельствовали о нищете.
А каким изысканно вкусным оказалось вино! Алексей не преминул заметить это хозяину.
– Что, нравится? – засмеялся тот. – Тогда пей!

Влагу, к жизни тебя возродившую, пей,
Влагу, юность тебе возвратившую, пей,
Эту алую, с пламенем схожую влагу…

Гость и не думал отказываться, и суфию это понравилось:
– Вижу, ты, как и я, не признаешь всяких условностей. Выпьем же!
– Выпьем… Вообще‑то я хотел бы еще успеть осмотреть город…
– Осмотришь… Ты надолго в наши края?
– Дней на десяток.
– Успеешь. Не все же десять дней мы с тобой будем беспробудно пить? Сделаем и перерыв… Эй, слуги! Тащите еще кувшин!

Отравлен день без чистого вина,
Душа тоской вселенскою больна.
Печали – яд, вино – противоядье,
Коль выпью, мне отрава не страшна!

– Подожди, друг! Вот, выпьем еще, позовем и девок!

До девок на этот раз не дошло. И вообще, протопроедр выдержал в обществе суфия всего два дня – не пить же, в конце‑то концов, сюда прибыл! Впрочем, и эти два дня – как впоследствии оказалось – отнюдь не прошли зря – Алексей много чего узнал о евнухах из султанского гарема, тоже больших любителей выпить.
– А что в этом такого? – махал рукой суфий. – Это, пожалуй, единственная радость, что у них еще в жизни осталась. Они хорошие парни… хм… парни… Люди хорошие! Хосров, Джабраил, Кайсын‑кули…. Да многие. Хосров, кстати, поэт‑мистик, не хуже Руми, клянусь Аллахом, не хуже. Если ты его очень попросишь, то он… ну, налей же, не сиди, а? вот, давно б так… выпьем… ухх… хорошо! Так вот, если ты очень попросишь Хосрова, он с радостью, с большой радостью, прочтет тебе свои стихи… сказать по правде – плохие, но ты ему об этом не говори! Да и просить его не надо – только намекни… Намекни только! А Джабраил, о, Джабраил, добрейшая душа… Что, вина больше нет? Так я сейчас кликну слуг… постой… Посмотри‑ка во‑он в том кувшине… Да не в том, а в этом, что у двери. Ага, есть! Я так и знал, что есть – ну, не могли же мы с тобой вдвоем так много выпить. Наливай… ага… Так вот, о Джабраиле‑евнухе. Он так любит своего попугая… представляешь, попугая?! И всяких иных птиц. Иной детей своих так не любит… Ну, наливай еще‑то, что сидишь истуканом? Вот… Что же касается Кайсына‑кули, о, это хитрая бестия, настоящий шайтан, ифрит! Палец в рот не клади, обманет любого. Говорят, с ним советуется сам султан! Да что там говорят – сам же Кайсын‑кули этим и хвастал… если не врал… Эй, парни! Тащите еще вина! О, это прекрасное вино, ничуть не хуже того, что подают в… в одном хорошем месте… Н‑на постоялом дворе старого Ичибея, что близ Золотых ворот. О, это поистине рай… Только – чу! – не для всех! Один раз, помнится, мы с Хосровом… или это был Джабраил? Нет… не Джабраил, точно, не Джабраил. И не Хосров. А тогда кто же? Ха! Ну конечно же – Кайсын‑кули!
И вот так вот – на протяжении всех двух дней. Мало кто бы выдержал. Вот и Алексей – сбежал. Просто вышел как‑то с утречка – и уже не вернулся. Не до суфия было.
И сразу направился к особняку Луки Нотары, бывшего дуки, а ныне – обласканного султаном предателя. Обласканного, впрочем, до поры до времени.
Дом – нет, пожалуй, даже дворец – Нотары располагался на углу, в середине квартала, за решетчатой оградой, в глубине прекрасного сада… где что‑то очень уж сильно суетился народ. Да не слуги – воины, янычары!
– Тащите сюда слуг кяфира! Наконец‑то наш повелитель решил поступить с этой паршивой гиеной так, как подобает!
– Давно пора, клянусь Аллахом, всемилостивейшим и милосердным!
У Алексея захолонуло сердце – судя по этим воплям, он, увы, опоздал. Явился слишком поздно – Лука Нотара уже успел впасть в немилость, и вот‑вот будет казнен! А сын его… младшего сына его, Мануила, отдадут на непотребу в гарем!
В гарем… в гарем… в гарем!!!
А кто в гареме главный? Конечно же – евнухи. Так‑так‑так… А ну‑ка, вспоминать, вспоминать… Хосров, Джабраил, Кайсын‑кули… Хосров – поэт‑мистик, Кайсын‑кули – любитель птиц, Джабраил – хитрован, каких мало… Нет, не так. Это Кайсын‑кули – хитрован, а птичек любит Джабраил. Та‑ак… И собираются они в корчме старого Ичибея у Золотых ворот! Значит – туда сейчас и надобно!

О, добраться туда, на самую окраину оказалось не так‑то просто! Складывалось такое впечатление, что народу в бывшей столице ромеев не убыло, а, наоборот, прибыло – да так оно и было. По указу султана Мехмеда, сюда переселялись армяне, евреи, морейские греки… да кто только не переселялся! Снова, как и в славные имперские времена, звучала многоязыкая речь, шумели улицы, площади, рынки, и алчные торговцы расхваливали товары со всего света. Если б не минареты, не стражники, не тягучие крики муэдзинов – казалось, ничего и не изменилось. А изменилось многое. Все. Вместо давно не несущей никакой угрозы Ромейской империи на ее руинах образовалось жестокое государство‑агрессор, уже пожравшее почти половину южной Европы и алчно нацеливающееся на другую.
– Алла‑а‑а‑а илляху ил‑алала‑а‑а‑а….
Задумавшись, проопроедр едва не угодил в облаву, пришлось убегать, скрываться в знакомых до боли развалинах, а потом осторожно выбираться, стараясь не попасться на глаза невесть откуда взявшимся стражникам.
Корчму у Золотых ворот – вернее сказать, постоялый двор – он отыскал быстро, а вот проникнуть внутрь оказалось не так‑то легко! Нет, в общем‑то зале сиди сколько хочешь… Однако вина там не подавали, на и народец ничуть не походил на суфиев. Чувствовалось, имелся здесь где‑то еще один зал… или даже не один. Как вот только попасть туда?
Алексей подозвал служку:
– Врач назначил мне… по слабости здоровья немножко вина…
– Что?! – служка дернулся от него, как от чумного. – Вина? Да ты мусульманин ли?
– Я – хороший знакомый суфия Мешамеда‑тизи. Он передавал поклон хозяину и обещал вскорости наведаться в гости.
– Обещал он, – слуга неожиданно скривился. – Пусть сначала заплатит за разбитую вазу. Ладно… Что ж ты сразу не сказал, что от суфия?
– Здесь слишком людно…
– Людно? Да что б понимали эти ишаки! – слуга наклонился к самому уху. – Иди за мной… Нет, не сразу… чуть погодя, когда я подойду во‑он к той лестнице…
– Понял тебя, – протопроедр быстро кивнул и, немного выждав, зашагал вслед за слугой к указанному месту.
Поднялся по узким ступенькам. Слуга предупредительно отдернул портьеру, указывая на небольшую дверцу… в которую и вошел Алексей. Старательно пригнув голову… и тут же получил удар ребром ладони по шее! Хороший, быстрый и короткий удар, сваливший бы с ног любого, да только не протопроедра, ушлого в подобных делах и вполне готового к чему‑то подобному. Можно даже сказать, нечто такое Алексей и ожидал – иначе все было бы слишком уж просто.
Согнулся… и тут же выпрямился пружиной, ударив головой в живот того, кто прятался в темноте… И тут же откатился в сторону, ухватил кого‑то за ноги, дернул на себя…
– Достаточно!
Кто‑то отдернул закрывавшую светильник штору. Какой‑то высокий седой старик с длинными вислыми усами.
– Достаточно, – снова повторил старик, пристально вглядываясь в лицо незваного гостя. – Я – Ичибей, хозяин этого постоялого двора. А ты кто?
– Друг суфия Мешамеда‑тизи, – Алексей настороженно поднялся. – Я уже говорил слуге…
– А где живет уважаемый суфий? – вкрадчиво осведомился старик.
Молодой человек тут же назвал адрес и даже во всех подробностях описал дом.
– Хорошо, – выслушав, удовлетворенно кивнул Ичибей. – Вижу, ты не лжешь. Так кто ты?
– Исмаил из Зефира.
– Ты мусульманин?
– Огнепоклонник…
– Тьфу ты! Так и знал, что именно с ними и водит дружбу этот сумасшедший Мешамед‑тизи! Кстати, он собирается платить за разбитую вазу?
– Не знаю, – честно ответил протопроедр. – Врать не буду, ничего такого мой приятель не говорил. Просто порекомендовал вот это место… не очень‑то гостеприимное, как я погляжу!
– Не будь, как те слепцы, судившие о слоне по различным частям его тела, – философски заметил старик. И тут же обернулся: – Проведите его в залу. Будь гостем, зефирец! Надеюсь, у тебя найдется, чем заплатить?
Слуги – здоровенные бугаины – кланяясь и улыбаясь, провели гостя вниз, в подвал, чем‑то напоминавший американские подпольные кабаки времен сухого закона, ну разве что официанток с голыми грудями не было… Хотя нет – были. Только не официантки, а танцовщицы. И не просто с обнаженными грудями, а попросту голые, если не считать узеньких золоченых поясков на бедрах. Сидевшие в углу музыканты меланхолично наигрывали на бубнах и флейтах. Им еще бы пианино – забацали бы какой‑нибудь блюз.
– Вот там, в углу, есть свободные места.
Там Алексей и расположился – а что? Хорошо все было видно: и расположившуюся на ворсистом ковре компанию, и оркестр, и танцовщиц… ум‑м… кисы какие!
– Составите компанию? – не прошло и пары минут, как к молодому человеку присоседился какой‑то лысый шайтан с испитым лицом и глазами провинциального российского политика.
Алексей улыбнулся:
– Хорошо. Выпьем?
– С удовольствием. Что скажете о сущности?
– О сущности? – вопрос в общем‑то не вызвал особых затруднений.
– В каждой сущности есть много других сущностей, но всегда следует помнить, что отнюдь не каждая сущность – сущность! – вспомнив пьяные беседы с суфием, глубокомысленно изрек протопроедр.
– Да‑да, вы правы, правы… – навязавшийся собеседник, на взгляд Алексея, что‑то не очень‑то и хотел поддерживать ученый разговор. Лишь только его начал. Зачем? Ясно, зачем – проверяют. А хозяин – неглупый малый. Ишь ты – сущности.
– И вообще, хочу сказать – незачем плодить лишние сущности, – вспомнил знаменитую «бритву Оккама» протопроедр.
И этого оказалось достаточно. Несостоявшийся собутыльник что‑то пролепетал и убрался… Ага – вон он, за колонной. О чем‑то шепчется со слугой‑охранником. Ну ясно, о чем…
После второго бокала вина – на редкость неплохого – Алексей почувствовал наконец, что за ним никто уже больше не следит. И провел в притоне целый день – почти до утра. А утром ушел, так и не дождавшись никого похожего на евнухов. Снял комнату в одном из доходных домов неподалеку, немного поспал и до самого вечера припоминал все, какие помнил, стихи и породы птиц. Кое‑что вспомнил. И вечером снова был в притоне старого Ичибея.
И сразу увидел евнуха… то есть сначала услыхал чей‑то характерно тоненький голосок, обернулся: здоровенный мужичага с голым лицом и желтым попугаем на плече что‑то толковал про певчих птиц:
– Не‑ет, не скажите, королек иногда поет не хуже соловья! А малиновка? А жаворонок?
– Та‑ак! Та‑ак! – немедленно поддакнул сидевший на плече скопца попугай.
Джабраил! – с ходу определил протопроедр и подсел ближе, выражая крайнюю заинтересованность.
– Вот выйдешь иногда поутру в поле, – лениво потягивая вино, продолжал Джабраил. – И сразу услышишь – вот тут, в траве – жаворонок, там, в кустах – малиновка, королек, а дальше, в лесу – кукушка. И кукует так звонко‑звонко – ку‑ку, ку‑ку, ку‑ку…
– А вот еще иволга неплохо поет, – влез в разговор Алексей. – Извините, что вмешиваюсь.
Оба собеседника: евнух Джабраил и какой‑то сморщенный старичок с желтым лицом удивленно оглянулись.
– Я Исмаил, Исмаил из Зефира. – Встав, молодой человек поклонился, приложив руку к сердцу. – С детства люблю пение птиц, прямо‑таки заслушиваюсь, хотел даже завести у себя дома птиц… правда, не знаю, каких лучше?
– А садись‑ка к нам, Исмаил, – добродушно ухмыльнулся евнух. – Уж мы точно тебе что‑нибудь присоветуем, верно, досточтимый кади?
Ого – кади! И судья тут!
– Вот тебе и собеседник нашелся, уважаемый Джабраил‑ага. – Старик тут же встрепенулся и встал. – Вы пока поговорите, а у меня… у меня тут еще дела.
Сказал и исчез – словно ветром сдуло! Как видно, кади только и ждал удобного повода, чтобы смыться.
– Убежал! Убежал! – Попугай захлопал крыльями. – Убежал!
Евнух чуть повернул голову:
– Сиди смирно, Рабак.
И снова улыбнулся – на этот раз – новому собеседнику:
– Так ты интересуешься птицами?
– Очень, очень интересуюсь! – со всей возможной искренностью закивал протопроедр.
И до самого утра слушал разлагольствования Джабраила. А утром они расстались друзьями, и даже уговорились встретиться на птичьем рынке – оказывается, уже возник и такой. Или – и раньше был?
– Хорошо, что я тебя встретил, Исмаил, – прощаясь, евнух покровительственно похлопал Алексея по плечу. – Всегда приятно поговорить с умным человеком!
Да уж, кто бы сомневался! Протопроедр за всю ночь практически не произнес ни слова – только слушал, но – с крайне заинтересованным видом.
И уже через три дня – умело направляя ход разговоров – знал точное расположение гарема, все ходы и выходы, и даже то, что в пятницу гарем фактически будет пуст – все пойдут любоваться на казнь бывшего султанского любимца Луки Нотары.
– Что‑что? – рассматривая предлагаемых на продажу птиц, удивился молодой человек. – Нотару казнят уже в пятницу?
– Да, в пятницу… А ты откуда про него знаешь?
– Наслышан. На всех базарах болтают. И что – даже султанские жены пойдут смотреть?
– Ну да – им идти‑то никуда не надо, все здесь же произойдет, на площади перед Вуколеоном – нужно лишь пробраться в соседнее заброшенное здание, да там затаиться, смотреть из забитых досками окон!
Вот так! Дворец Вуколеон! Прекрасно!
Алексей изобразил удивление:
– И что, весь гарем вот так вот….
– Пойдут, пойдут, – тоненько расхохотался евнух. – Ты не знаешь, какие они любопытные!
– Смотри, какой забавный зяблик! Говорят, младший сын Нотары тоже взят в гарем? – как бы между прочим поинтересовался протопроедр.
– Это не зяблик, Исмаил! Это иволга. А сын Нотары – да… недавно привели. Нежный и красивый мальчик, начальник стражи Карим‑ичизи сразу на него запал – глаз не сводит. Ох, подожди, чувствую, воспользуется он этой казнью… Ой, что я такое болтаю?
– Не болтай! Не болтай! – забил крыльями попугай.
– Так, значит, говоришь, иволга? А похожа на зяблика!
– Да что ты! Клянусь Аллахом, ничуточки не похожа! Вон, смотри – какая грудь, какие крылья… А хвост? Разве у зяблика такой хвост?
– А у коростеля?
– Да при чем же тут коростель, Исмаил?

* * *

Прощаясь, уговорились встретиться в субботу – судя по всему, султан не особо загружал работой своих скопцов: у Джабраила свободного времени было вагон и маленькая тележка, и – очень похоже – евнух чувствовал себя вполне свободным. Ну заходил иногда в гарем – приглядеть.
Алексей однажды не выдержал – спросил о такой вот свободе.
Джабраил ничуть не обиделся, рассмеялся и даже гордо тряхнул головой:
– Такие как я – на дороге не валяются! Думаешь, так просто сделать из человека скопца? Да ничуть! К тому же те скопцы, что получены в зрелом возрасте, совсем не такие, что с детства! Я вот – с детства. И друзья мои – Хосров с Кайсыном‑кули – тоже. Таких – поискать! Потому и ценит нас султан, да пошлет ему Аллах всемогущий долгие годы.
Ага… вот так, значит – редкость. Вообще‑то и в Ромейской империи евнухов ценили, правда, в старину – назначали на самые значительные должности: высших чиновников, полководцев даже. Скопцы традиционно считались людьми честными и добросовестными – особых пороков у них нет, воровать из казны незачем – не на кого тратить. На себя? Так и так всем обеспечены.
Молодой человек вдруг усмехнулся: вот бы и в России так – на все важные должности назначать только евнухов, – уж тогда такого воровства точно не было бы! И каждому скопцу – в обязательном порядке создать все условия, включая служебный «мерседес» с мигалкой. Едет такой – расступись народ! – и правильно: человек, можно сказать, все свое естество ради государственной службы отдал. А что – хорошая идея! Никаких тебе скандалов, никаких банек с непотребными девками, у скопцов личные потребности простые, никому не мешающие – кто марки собирает, кто вот, птичек слушает… Красота! Да, и банкиров тоже бы неплохо скопцами сделать… Тогда уж точно – никаких финансовых кризисов: некому норковых шубок выпрашивать, и всяких там прочих брильянтов – лучших друзей девушек. Не дураки были в старину ромеи да и султан – не дурак.
Не дурак, однако гарем, похоже, на произвол судьбы бросил. Джабраил как‑то проговорился – посещал нечасто. Ну ясно: другая страсть у Мехмеда была – не женщины, власть! Властушка! Ради нее Мехмед, человек, несмотря на свою молодость, вне всяких сомнений, умный, образованный, знающий, шел на любые подлости – даже вот, шепчутся, братца своего сводного, малолетнего, младенца еще, велел удавить. А чтоб не было конкурентов на власть! Тут уж такая драка, такие интриги – не до гарема. А Мануила туда сунут наверняка, чтобы Нотару перед казнью побольнее унизить.

Вернувшись в свою каморку, Алексей уселся на ложе и принялся составлять план. Следовало спешить – до пятницы оставались всего‑то одни сутки… И это была последняя возможность…
Итак – дворец Вуколеон – старый дворец с многочисленными переходами, лестницами, закутками. Рядом – дворец Магнавра – точно такой же запутанный. Там же и переход – то самое старое здание, почти развалины – наверняка не успели еще отремонтировать. Вот с этого‑то здания и нужно начинать действовать.
Алексей не поленился провести рекогносцировку, любая мелочь могла стать решающей. И в ночь с четверга на пятницу затаился в полуразрушенном переходе. Да, все правильно – сквозь запыленные окна был хорошо виден собранный посреди площади помост – эшафот для Луки Нотары и его родичей… Эх, видел бы тот… знал бы… Ничего, даст Бог, узнает еще. От собственного сына.
Ближе к полудню затаившийся в какой‑то темной нише протопроедр услыхал чьи‑то крадущиеся шаги и приглушенные голоса. А потом и увидал идущие – точнее даже бегущие – гуськом фигуры в длинных черных покрывалах – чадрах. Женщины! Султанские жены! И вправду – любопытные. Хотя, конечно, в этом их можно было понять – ну какие, к черту, развлечения в гареме? Строить глазки евнухам? Разве что интриговать друг против дружки – уж это да!
Дождавшись, когда женщины расположились возле окон – расположились с удобством, служанки даже принесли скамеечки – Алексей покинул свое убежище и бесшумно прокрался в сторону дворца Вуколеон. Ближе к гарему! План старого дворца он себе хорошо представлял – бывал, да и специально интересовался у Филимона Гротаса. Вот здесь – парадная лестница, где наверняка стража… а вон там, сбоку – черный ход, а рядом – полуразрушенная галерея – вот там‑то и можно пройти, проскользнуть змеею… как раз на второй этаж, во внутренний дворик с фонтаном…
Чу! Что за звук? Словно бы кто‑то кому‑то отвесил пощечину? Откуда? Ага… вот, из той галерейки…
Оглядевшись по сторонам, протопроедр бросился туда и замер, услыхав чей‑то разгневанный голос:
– Так‑то ты отвечаешь на добро, щенок!
А ведь похоже – то, что надо!
– Я… я прошу вас уйти!
А вот это уже – речь подростка.
– Ты мне угрожаешь? – мужчина громко расхохотался. – Пожалуешься султану? Думаешь, ему есть до тебя дело? Ну, давай, давай же, будь поласковее… Тогда тебе и жить будет куда как лучше… Никто не обидит, клянусь Аллахом… Ну же, ну… Ах, щенок! Ты кусаться?! Ну подожди же! Галиб, Галиб!
Алексей едва успел нырнуть под скамейку, как через галерейку с шумом пронесся двухметровый здоровяк с большой дубиною в правой руке. В левой же он сжимал веревку.
– А, Галиб! Наконец‑то… Давай, вяжи его!
Донесся шум возни, слабый вскрик…
– Ну, что, щенок, доигрался? А вот, для начала, отведай‑ка плетей!
Щелкнул бич. Кто‑то застонал… Кто‑то?
Вытащив из‑за пояса кинжал, протопроедр пнул ногой дверь…
Надо отдать должное: начальник стражи Карим‑ичизи – высокий мускулистый мужчина с крупным горбатым носом и длинными крашеными усами – и его слуга, верзила Галиб, справились с растерянностью довольно быстро.
Отбросив в сторону кнут, Карим‑ичизи выхватил из‑за пояса саблю, Галиб, устрашающе ухнув, завращал над головой палкою… И тут же нанес удар!
Алексей уклонился, поднырнул… едва не угодив под сверкающий полумесяц клинка! Пригнулся, отбил кинжалом… Ударил – угодив Галибу по пальцам. Тот зло засопел, перехватил свое орудие поудобней… Протопроедр отскочил в угол – собственно, туда его сейчас и старались загнать, и молодой человек это хорошо понимал. А потому, оттолкнувшись от стены, перевернулся через голову, оказавшись позади вражин. И выбросил вперед руку – острие кинжала угодило слуге чуть повыше локтя – как раз на сгиб, по венам! Выронив палку, Галиб заверещал, заругался, стараясь унять хлынувшую потоком кровь – впрочем, безуспешно.
Бешено вращая глазами, Карим‑ичизи махал саблей, словно мельница крыльями, так, что зарябило в глазах. Сабля – коварное оружие, куда опаснее меча…
Оп!
Алексей едва успел отбить стремительный, словно молния, удар. И тут же последовал следующий!
Не отбивать – уклониться! Отскочить назад. Он ведь только того и ждет, вражина, – чтобы отбил. Сильный удар плюс сильный отбив – и чуть повернуть клинок… и прямо в печень! Ну или в живот.
Удар!
Отскочить! Еще раз… метнуться влево… вправо… Ах, как сверкают глаза врага, глаза опытного рубаки! Сколько в них спокойной уверенности, торжества…
Удар! Удар! Удар!
Отбив – никуда не деться. Но – тут же отскочить! Так…
Ну конечно, что же этому гнусному турку не торжествовать? Кинжал против сабли уж никак не катит! Удар!
А мы по‑другому… То, чего не ждет!
Перехватить кинжал за клинок… И – тут же – метнуть!
Ага! Не ждали?
Захрипев, начальник султанской стражи схватился за пронзенную грудь и тихо, без всяких криков, повалился на пол, словно подрубленный серпом сноп. И закатил глаза. Затих.
Лишь истекающий кровью слуга с ненавистью глядел на победителя. И, похоже, собирался закричать…
– Не надо, – недобро ухмыльнулся протопроедр.
И, наклонившись, заткнул врагу рот какой‑то одежкой. А потом и связал – не хотел убивать без надобности.
– Александр? – повернув голову, тихо произнес привязанный к широкой лавке отрок. Спину его пересекали три вздувшиеся красные полосы. Могло быть и больше – Карим‑ичизи только начал.
– Александр из Эпира?
Ничего не ответив, Алексей быстро разрезал связывающие парня веревки. И только тут улыбнулся:
– Рад видеть тебя, Мануил. Идем!
– Идем? Куда?
– Ну, если хочешь, оставайся здесь.
– Сейчас…
Поднявшись на ноги, Мануил быстро оделся и, поморщившись от боли, сообщил, что готов.
Не говоря ни слова, протопроедр ухмыльнулся и, оглядевшись, вышел на галерею, чувствуя позади напряженное дыхание подростка. Махнул рукой влево:
– Туда.
Они прошли переходами, продвигаясь под темными полуразрушенными сводами, знавшими когда‑то куда более славные времена. Остро пахло плесенью и мышами, кое‑где пол под ногами крошился и опасно проседал. Шли не так уж и долго – а показалось – часы! Наконец, впереди послышался приглушенный шум голосов… Султанские жены!
– Тсс! – обернувшись, Алексей схватил своего спутника за руку и потащил к выходу, заранее присмотренному и подготовленному еще вчера – всего‑то и делов: срубить старую штукатурку да вытащить пару кирпичей. Узковат, конечно, лаз, ну да ничего, при желании вполне пролезть можно. А желание такое имелось у обоих – и очень сильное.

Яркие лучи солнца ударили по глазам, на миг ослепив. Внутренний дворик. Кусты. Проломленная стена. Свобода! Миновав пролом, можно выйти к Святой Софии – там всегда много народа – затем, двигаясь вдоль стены, уйти – как раз к Амастридской площади, к пекарне. Там, в какой‑нибудь корчме – да, зачем в корчме, в доме суфия Мешамеда‑тизи! – затаиться, дождаться ночи…
Алексей так бы и поступил, если б не одно, не очень хорошее, но, несомненно, нужное дело.
– Нам туда! – выбравшись из пролома, он указал влево, туда, где за стеной дворца шумела собравшаяся толпа.
– Что там такое происходит? – удивленно прислушался Мануил. – Неужели султан возродил скачки?
– Скачки? – протопроедр цинично прищурился. – Да нет, там куда интересней будет. Пошли!
Уж конечно, к самому эшафоту им подобраться не удалось, куда там! Да и опасно это было – кругом стояли янычары с короткими копьями и конные сипахи.
А на помосте прохаживался палач – верзила с огромной сверкающей саблей! Напротив эшафота, слева, окруженный гвардией, сидел под шелковым балдахином рыжебородый султан Мехмед. В левой руке он держал розу, правой же опирался на жезл, и зеленое знамя пророка развевалось над его головою.
А на помосте, перед ним, брошенные на колени, стояли трое – бывший дука Лука Нотара, его старший сын и зять.
– Отец! Брат! – не выдержав, закричал Мануил. Рванулся…
Алексею стоило немалых трудов его успокоить. Уже и пожалел, что привел сюда парня… Но – надо, надо было привести, обязательно надо. Пусть цинично, пусть жестоко, но… И когда это политика делалась чистенькими руками?
– Смотри! – жестко приказал протопроедр.
Томно понюхав розу, султан взмахнул рукой. Трубачи затрубили в длинные трубы. Что‑то крикнул глашатай…
Янычары подтащили к плахе первого – зятя.
Несчастный дука что‑то кричал ему, видимо, пытаясь хоть как‑нибудь подбодрить. Султан Мехмед выполнил последнюю просьбу Нотары – казнить его последним, дабы в последние минуты поддержать мужество своего старшего сына и зятя.
Сверкнула сабля… Со стуком упала на помост голова, покатилась, подпрыгивая. А тело – истекало кровью…
Нагнувшись, палач ловко схватил голову за волосы, показал ликующей толпе. О да, толпа ликовала – как мало ей надо для счастья!
Алексей скосил глаза на своего спутника: тот уже не кричал ничего, лишь не отрываясь смотрел. И был бледен, как полотно, а кулаки были плотно сжаты… И чуть шевелились губы – шептали проклятия. Или клятву?
Снова сверкнула сабля…
– Брат, – тихо прошептал Мануил.
И еще раз…
– А теперь – отец… Царствие им небесное, Господи!
И ни одна слезинка не выкатилась из глаз отрока. Лишь скрипнули зубы.
– Ты за этим меня сюда привел, Александр?
– Да. Ты должен был видеть.
– Спасибо, я видел, – улыбаясь, Мануил посмотрел на султана.
Алексей вздрогнул – нехорошая это была улыбка, волчья!
Такая, какая должна была быть!
– Ты мужественный человек, Мануил, – протопроедр осторожно взял парня за руку. – Пошли, нам пора.
– Пошли, – не отрывая взгляда от насаженных на длинные копья голов, согласно кивнул юноша.
– Мы пойдем сейчас…
– Мне все равно – куда.
А толпа рукоплескала, неистовствовала, шумела, громко славя султана – великого повелителя правоверных. Тупая, жаждущая крови толпа – жуткая надчеловеческая сущность, Голем.
– Слава султану, слава!
– Да продлит Аллах его дни!
А ведь здесь, на площади, собрались не только мусульмане, вовсе наоборот, большинство было православными подданными султана. И какой же стоял рев!
– Слава султану, слава!
Страшно!

Они просидели до самого вечера в харчевне «Под липами», у Амастридской площади, рядом с пекарней. Сидели долго, до самого закрытия, пока хозяин заведения – немолодой армянин с морщинистым лицом и квадратной бородкой, не дал понять уважаемым гостям, что пора бы и честь знать. И куда было идти? Да, пожалуй что, в пекарню, куда же еще‑то? Ночью… ночью все должно было свершиться, если, конечно, не обманула бабка Гаркатида. Хотя с чего б ей обманывать‑то?
Успели вовремя – тестомес Фимка, похоже, заодно исполнявший обязанности ночного сторожа, еще не успел запереть двери. Мануила он, конечно, не признал, потому как никогда раньше не видел – ну разве где‑нибудь чисто случайно, – а вот Алексея явно испугался. Ну еще бы – кому приятно встречаться с лицом, находящимся в розыске? Тем не менее тестомес, справившись с первым испугом, приветливо улыбнулся:
– Чем могу услужить?
– Нам бы, Фима, укрыться, переждать до утра.
– Да ради бога! Ночуйте.
Тестомес был – сама любезность, и это почему‑то ничуть не насторожило протопроедра: главная‑то операция прошла без сучка и задоринки, можно было немного расслабиться, перевести дух. Алексей понимал, конечно, что его и Мануила – в основном, конечно, Мануила – будут искать, и искать очень тщательно – султан не потерпит надругательства над гаремом. Но все эти поиски вряд ли начнутся уже сегодня, а даже если и начнутся – успехом не увенчаются. Вообще никто никогда беглецов не поймает, как бы не ярился султан – не достать их в ином мире, не достать!
А тестомес уже раскладывал на небольшом столике нехитрый ужин – сыр, оливки, свежий – утренней выпечки – хлеб.
– Прошу откушать. Вот только вина нет… Ой! Знаю тут одно место…
Широко улыбнувшись, он выскользнул в приоткрытую дверь:
– Вы ждите. Я скоро!
– Хорош сторож, – покачал головой Мануил. И, опустившись на узенькую скамью, прикрыл глаза. – Господи… Господи… Бедный отец, брат… Кстати, моя сестра тоже в гареме! О Боже, Боже – за что нам такая участь?
За что? Протопроедр спрятал усмешку – кто бы говорил! Дука Лука Нотара сам, собственными руками, привел себя и свою семью к этому страшному концу. Лучше чалма, чем папская тиара? Ну‑ну… Лучше оказалось? Хотя, с другой стороны – при чем тут Мануил? Слишком юн еще, чтобы идти против собственного отца.
Интересно, где тестомес раздобудет вино? Все харчевни уже закрыты, да и вообще‑то винопитие турками не поощрялось – Аллах запрещал. И как это вообще‑то не отличавшийся особым бесстрашием Фимка не опасается ночной стражи? А ведь ничуть не опасается! Ишь как полетел… Вина, мол, принесу… Вина? Весь такой вежливый, улыбчивый… радостный даже. Встретил, как самых дорогих гостей!
А ведь точно – дорогих!
Вскочив на ноги, Алексей подбежал к двери и быстро задвинул засов. Сидевший в своем углу Мануил, погруженный в свои невеселые думы, безразлично поднял глаза:
– Зачем это?
– Мне очень не нравится тестомес.
– Почему же? А по‑моему, он рад нам.
– Вот именно – слишком уж рад. Давай‑ка, подтащим к дверям вот этот пресс… И вон те полки…
– Но за…
В дверь дернулись. Потом постучали.
– Эй, Александр, открывай! Это я, Фимка. Принес вам вина. Очень хорошее вино – пальчики оближешь!
Приложив палец к губам, протопроедр осторожно подобрался поближе к выходу и приложил ухо к двери.
Снова раздался стук, на этот раз громкий, настойчивый… Что еще более укрепило беглеца в своих подозрениях – обычный человек вот так вот громыхать ночью не будет.
– Эй, эй, открывайте же!
Мануил взглянул на Алексея с некоторым удивлением.
– Почему мы…
– Тсс! Слышишь?
И в самом деле, за дверью послышались чьи‑то приглушенные голоса! Фимка явился не один. И ясно – с кем! Со стражниками, с кем же еще‑то? Наверняка захотел получить обещанную за поимку опасного государственного преступника награду! Ну еще бы – ведь Алексей когда‑то бежал здесь из тюрьмы, а такое не прощается в любом государстве. Наверняка ищут. Расставили сети… А тестомеса могли и просто‑напросто запугать. Хотя нет – тут деньги, явно деньги – уж слишком радостным выглядел Фимка. Наверное, уже представил себе во всех подробностях, как именно потратит награду. Иуда. А с другой стороны – почему же – Иуда? Каждый зарабатывает, как может. В конце‑то концов, Алексей ему не сват и не брат. Подумаешь, какой‑то нищий странствующий философ – Александр из Эпира.
– Александр, – шепотом произнес Мануил. – Там, снаружи, турки?
Протопроедр скривился:
– Полагаю, что да.
– Тестомес?
– Именно! Ох, не зря я его подозревал! Надо было связать… да теперь чего уж.
– Не понимаю, зачем мы вообще сюда пришли?
В этот момент двери содрогнулись: видать, ударили бревном! Бабах!!! Бумм!!! И так несколько раз подряд. А потом все стихло и раздался гулкий надменный голос:
– Выходите именем султана! Или, клянусь Аллахом, я велю содрать с вас кожу!
– А ты кто такой, уважаемый? – подмигнув Мануилу, по‑тюркски прокричал Алексей. – Назови себя и свою должность. Может, ты разбойник с большой дороги? Откуда я знаю?
– Меня зовут Алныз Ишкедар, – гордо отвечал турок. – Я десятник, командир отряда ночной стражи его величества султана Мехмеда! Тестомес, подтверди.
– Да‑да, это точно, – послышался дрожащий голос предателя. – Советую вам сдаться. Уж никак не сладите против десяти воинов. К тому же на помощь вот‑вот явится и второй отряд.
– Я вам не верю, – спокойно произнес протопроедр. – Сейчас ночь, ничего не видно – и каждый может назваться кем угодно. Подождем до утра – а утром, так и быть, поглядим. Если вы действительно стражники, то, уж видно, ничего не поделать, можно будет и сдаться.
– Что ты такое говоришь, Александр! – в ужасе округлил глаза отрок. – Сдаться? А зачем же тогда…
Молодой человек обернулся и понизил голос:
– Ты знаешь тюркский? Отлично! Кстати, я вовсе не Александр, меня зовут Алексий. Алексий Пафлагон, протопроедр сыскного секрета эпарха!
– Протопроедр?! Из секрета эпарха?! – Мануил недоуменно захлопал ресницами. – Но ведь… но ведь нет же уже этого всего. Ни секрета, ни эпарха… ни базилевса! Нет же!
Алексей усмехнулся:
– А если я скажу – что есть?
– Есть? Так вы еще сопротивляетесь? Господи! Как это славно! Я только сейчас понял… Господи! Возьмите меня к себе, господин протопроедр! Ну пожалуйста… Я… я должен отомстить за отца, за сестру, за братьев…
– Ха‑ха! – молодой человек не смог сдержать смех. – Ну и времена! Сын самого дуки просится на службу в сыскное ведомство!
– Ну пожалуйста!
Хитрая усмешка озарила вдруг озабоченное лицо Алексея:
– Хорошо, пожалуй, я возьму тебя на службу… Только ты должен написать прошение. Не сейчас – позже.
– Господи! Прошение? Да как же мы отсюда выберемся‑то?
И, словно в подтверждение его слов, в дверь снова ухнули – на этот раз по‑серьезному, наверняка принесли таран. То‑то и тихарились!
Бабам‑м‑м!!!
С притолочины, с косяков посыпалась штукатурка… Со звоном отлетел засов, и теперь лишь нагроможденная баррикада – надо сказать, весьма хиленькая – сдерживала натиск ночных стражников.
– Ничего не попишешь, видно, придется сражаться! – Алексей протянул подростку кинжал. – Умеешь обращаться с этой штуковиной?
– Обижаете, господин протопроедр.
– Нам бы только до утра продержаться.
– До утра? А что будет утром?
– Постой‑ка! Слышишь?
– Что? Они больше не стучат… Готовятся к штурму!
– Вот и хорошо, что не стучат… Слышишь, поет кто‑то?
Мануил напряженно прислушался:
– Ну да. Горланит какой‑то дурачок пьяным голосом… Сейчас стражники его схватят!
– Схватят? – протопроедр рассмеялся. – Полагаю, что нет.
– Но…
– Ты слова песни слушай!

Нищим дервишем ставши – достигнешь высот.
Сердце в кровь изодравши – достигнешь высот.
Прочь, пустые мечты о великих свершеньях!
Лишь с собой совладавши – достигнешь высот!

– Это Мешамед‑тизи, суфий, – тихо произнес Алексей. – Он никого не боится, даже самого султана, и уж тем более каких‑то там стражников.
– А‑а‑а! – подойдя к пекарне, воскликнул суфий. – Кого я вижу? Никак, стражник Алныз?
– Не стражник, а десятник, уважаемый!
– О! ты уже стал десятником, Алныз? Эт‑то ты велел закрыть харчевню так рано?
– Рано? Посмотри кругом, суфий, – ведь уже давно ночь!
– Ночь? Кто тебе сказал? Это тебе только так кажется, Алныз. Только так кажется… Кстати, а ты что делаешь здесь, у пекарни? Ловишь воров?
– Именно так, уважаемый Мешамед‑тизи! Опаснейших преступников.
– Это он меня называет опасным преступником, Мешамед! – приложив руки рупором к двери, прокричал Алексей.
– Ого! – удивленно произнес суфий. – А тот, кто там сидит – меня знает! Эй! Ты кто?
– Я Исмаил… Исмаил из Зефира.
– А‑а‑а‑а! Зефирец! А я‑то думал – куда ты пропал? А ты вот – в пекарне. Ты ее случайно с корчмою не спутал? Давай, выходи скорей, выпьем вина.
– Вот именно, уважаемый суфий. Пусть выходит, иначе, клянусь Аллахом…
– Мешамед! – снова возопил протопроедр. – Эти ифриты загнали меня сюда и обвиняют в каких‑то гнусностях.
– Ты кого назвал ифритом, подлый шайтан? – это уже не выдержал десятник. – Эй, парни, давайте‑ка…
– Стойте, стойте, – поспешно закричал Алексей. – Я все ж таки решил выйти.
– Ну давно бы так!
– Коль вы и в самом деле стражники…
– Стражники, стражники, шайтан тебя побери! Вот и уважаемый суфий опять же подтвердит.
– Ладно. – Протопроедр решительно повысил голос. – Выйду…
– Ну слава Аллаху.
– Только сперва допью все вино. А то ведь знаю я вас!
– О Аллах, всемилостивейший и милосерднейший! Да не нужно нам твое вино, шайтан ты этакий!
– Все равно допью. Кстати, ты, говоришь, что тебя зовут Алныз?
– Да! Да! Алныз, чтоб ты провалился!
– Так‑так… Значит, это десятник Алныз из ночной стражи заплатит по суду владельцу пекарни – благонамереннейшему и лояльнейшему подданному его величества султана, да живет он множество лет – за разбитую вдребезги дверь и за весь учиненный здесь разгром!
– А еще он заплатит почтеннейшим жителям квартала, – неожиданно подхватил Мануил. – За причиненное беспокойство!
Алексей одобрительно кивнул:
– Да‑да, им он тоже заплатит, вне всяких сомнений, ведь как раз где‑то здесь, неподалеку, живет уважаемый кади!
– Да, он именно здесь живет.
– А ну вас всех! – помолчав, решительно сплюнул десятник. – Эй, парни, положите пока бревно. Подождем до утра, уж и недолго осталось. Мериб, Ишкедан, Новруз – останетесь здесь, сторожить. И смотрите у меня, чтоб ни одна мышь…
– Будет исполнено, господин десятник!
– Да… и ты, Керим, тоже останься с ними. Остальные – за мной! На обход квартала!
Послышались быстро удаляющиеся шаги. И немного погодя прозвучал заинтересованный голос кого‑то из оставшихся стражников:
– Что, пьете свое вино, шайтаны?
– От шайтана слышим!
– Но‑но! Не советую вам связываться с нашим десятником – он человек злопамятный.
– Я тоже злопамятный, – хохотнул Алексей. – Кстати, мой друг суфий еще тут? Что‑то его не слышно.
– Ушел уже твой суфий, – хмыкнул страж. – Не дождался твоего вина. Но сказал – утром объявится.
– Вот и попируем!
Стражник замолк, перестал болтать и протопроедр. Уселся на узенькую скамью, устало прикрыл глаза. Подумалось вдруг некстати – а если? А если не получится ничего? Не выйдет? Вот встанет солнце, а турки и их чертов Стамбул никуда не денутся! Вот это будет номер! Что тогда?
– Что будем делать утром, господин протопроедр? – усевшись рядом, шепотом спросил мальчишка.
– Утром? – Алексей почесал затылок. – Прорываться! Я выхожу, ты – затаись и, выбрав момент, беги! Знаешь этот район?
– Конечно.
– Беги к церкви Хора… Надеюсь, она еще не мечеть?
– Нет еще…
– Спросишь отца Георгия. Скажешь, что от меня – он укроет. Там меня и дожидайся.
– Но… А турки?
– Это мои трудности. Не сомневайся – справлюсь. И суфий опять же утром здесь будет. Выкручусь!
Алексей посмотрел на дверь, на щель, сквозь которую кажется… кажется, пробивался тоненький лучик утреннего серебристо‑томного света. Протопроедр осторожно подобрался ближе и негромко позвал:
– Эй вы там, стражи!
Ответом была тишина.
– Стражники! Вы там что, уснули, что ли?
Молодой человек попытался приоткрыть дверь… Напрасные хлопоты!
– Они заперли нас снаружи, – шепотом резюмировал Мануил. – Теперь нам уж точно некуда деться. Тсс!!! Кажется, кто‑то гремит ключами… Ага!
Оба быстро встали по углам.
Дверь, заскрипев, отворилась и, яркий солнечный луч осветил узкое пространство пекарни.
– Ну и кавардак! – на пороге возник тестомес Фимка. – Господи боже ты мой! Да что же это такой делается‑то?
– Бежим! – громко крикнул Алексей и, оттолкнув тестомеса с пути, рванул стремительной молнией, чувствуя, как бежит позади Мануил.
Выбежав на площадь – уже начинавшую заполняться первыми утренними торговцами – они свернули за угол, потом пробежали чьим‑то незапертым двором и вскоре очутились на тихой, усаженной платанами улочке, в глубине которой располагался уютный трехэтажный особнячок с большим портиком – целый дворец.
Тут беглецы и остановились – отдышаться.
– Господи… это наш старый дом! – Мануил кивнул на дворец. – Мы были здесь счастливы… когда‑то давно, до турок… – Парнишка вздохнул – видать, снова вспомнил отца и брата. – До турок…
Не успел он произнести фразу до конца, как вдруг, словно бы прямо над головой, малиновым звоном ударили колокола:
– Бомм‑бомм‑бомм!
Их ровный, басовитый гул тут же подхватили другие – потоньше, поизящней – а вот снова басом… а вот – тенор… или баритон. Перекликаясь, колокольный перезвон летел по всему городу!
– Господи, что это? – тихо спросил юноша.
Алексей спокойно пожал плечами:
– Ничего особенного, просто звонят к заутрене!
– К заутрене?
– Ну да. Кстати, ведь уже Рождество – праздник.
– Рождество… А где же муэдзины? Что‑то я их не слышу? Что же они не созывают магометан на намаз?
– А их здесь и нет, – протопроедр уже не прятал довольной улыбки. – И никогда не было. Великий град Константина – православный город.
– Град Константина… – эхом повторил Мануил.
Парень, похоже, не представлял, что вообще происходит. Ну еще бы…
Ко дворцу, покачиваясь, подкатила коляска, запряженная четверкой гнедых.
– Господи, – Мануил резко побледнел. – Это же… это же коляска отца!
Спрыгнув с козел, возница ловко распахнул дверцу и поклонился, приветствуя спускавшегося по мраморной лестнице вельможу – седовласого человека со строгим лицом и грустным взглядом.
– Господи… – снова повторил Мануил… и потерял сознание.
Он пришел в себя уже в доме протопроедра. Не так уж и тяжел оказался парень – Алексей его быстро дотащил. Но испугался – вдруг да сердце не выдержало? Вот уж покойник был бы сейчас никак не нужен, никак…
Ксанфия растерла виски юноши морской солью. Мануил открыл глаза:
– Где я? Ой… Боже, Боже…
– Батюшка, а Мануил очнулся уже? – в комнату, любопытствуя, заглянул давно уже проснувшийся Сенька – востроглазый, шустрый, веселый, даже чересчур.
– Арсений… – узнав, слабо улыбнулся лежащий. – Ты… ты как здесь?
– Вообще‑то это мой сын, – усмехнулся протопроедр. – Иди‑ка пока погуляй, Сенька.
– Но…
– Погуляй, кому сказано?!
– Я покормлю детей, – поднявшись с края ложа, Ксанфия улыбнулась и погладила Мануила по волосам. – Выздоравливайте, молодой человек. Очень рада знакомству.
– Это моя дражайшая супруга, – спохватившись, запоздало представил Алексей.
– Супруга? Сын… Арсений – ваш сын, протопроедр? То‑то я и смотрю… словно бы вас где‑то когда‑то видел. Господи! – мотнув головой, юноша резко поднялся.
– Лежи, лежи!
– Тот человек… там, в коляске… Кто это был?
– А, ты про это, – усевшись в кресло, Алексей обмахивался веером. – Это господин Лука Нотара, дука. Очень влиятельный человек.
– Кто‑кто?!!!
– Э‑э! Только не вздумай снова падать в обморок! Экий ты, право слово… Отца родного не узнал?
– Но ведь… ведь мой отец… Господи!!! Да где же я?!
– Дома, душа моя, дома! Кстати, хочешь вина?
– Какое вино, господи? Я… я…
– На, пей! – протопроедр подал мальчишке бокал. – Пей, кому говорю! Ну, быстро! Вот так… так‑то лучше будет. Во, уже и порозовел! Что ресницами хлопаешь? Небось, хочешь узнать кое‑что? Узнаешь. Чуть позже.
– Но…
– Помнишь, ты обещал мне немного порадеть на сыскное ведомство? Ну, еще там, в пекарне…
– Конечно, помню, – мальчишка кивнул. – Уж точно. И не отказываюсь от своих слов.
– Вот и славненько! – Алексей потер руки. – Сейчас составим бумагу… Вернее, я ее уже набросал, пока ты тут валялся… на‑ко, подпиши здесь, в углу… Молодец!
– Ну, рассказывай же! Объясни, что здесь такое…
– Тсс! – протопроедр прижал палец к губам. – Не ори так, распугаешь всех православных.
– Православных? А где же турки?
– А ну‑ка, встань! Ну давай же!
Отрок медленно поднялся на ноги, чуть пошатнулся.
– Подойди к окну…
Алексей распахнул ставни:
– Видишь Святую Софию?
– В‑вижу!
– А минареты?
– Господи! Минареты – нет! О боже, о святой Михаил, да как же такое может быть? Может, это все мне снится? Прекрасный сон, подольше бы он не кончался.
– Нет, это вовсе не сон, друг мой, – пряча только что подписанную юношей бумагу в ящик резного бюро, Алексей улыбнулся. – А вот турки, минареты, султан – вот это все сон!
– И…
– И тем более – казнь. Не было этого ничего, понял? Все это тебя привиделось.
– Привиделось…
– Вот именно… Ну а теперь слушай, как тебе сейчас себя вести. Начнем с того, что три месяца назад ты утонул…

Вечером вся Амастридская площадь озарилась огнями! Повсюду играла музыка, люди радовались, танцевали, слушали уличных музыкантов и конечно же пили вино, закусывали… Столы были выставлены прямо на площадь! Для всех! Дука Лука Нотара праздновал возвращение младшего сына, давно считавшегося…

Глава 17
Весна 1455 г. Анкара

Существование неустойчивости можно рассматривать как результат флуктуации, которая сначала была локализована в малой части системы, а затем распространилась и привела к новому макроскопическому состоянию.
И. Пригожин, И. Стенгерс.
Порядок из хаоса.
Новый диалог человека с природой

…погибшим.

Столица османского вилайета Караман Анкара встретила путников жарким восточным ветром, зеленью садов и тонкими стрелами минаретов. Дело было к обеду, и муэдзины созывали правоверных к намазу:
– Ла иллаху Алла‑а‑а‑а‑а…
Именно сюда, в Анкару, и перебрался совсем недавно несостоявшийся завоеватель Константинополя султан Мехмед Неудачник – именно так его все чаще и прозывали, за глаза, разумеется. Бывшая османская столица – Адрианополь‑Эдирне – показалась султану слишком уж ненадежной. Слишком уж много было в ней янычар, да и до конца не покоренные румийцы все чаще поднимали головы, глядя на так и не сдавшийся Константинополь. Особенно плохи стали дела после взрыва двух крепостей на Босфоре, выстроенных как раз напротив румийской столицы. Когда – один за другим – прогремели взрывы, султан долго не мог прийти в себя, и необузданная ярость его многим вышла боком. Все уцелевшие из крепостных гарнизонов были немедленно преданы жестокой казни, исключением на этот раз не стали даже пушкари‑артиллеристы, к коим султан, по традиции, долгое время благоволил. Пушкари… Нет, в основной своей массе это не были турки: французы, англичане, немцы, чехи, венецианцы – кого только не было, султан платил щедро. Правда, и пробраться к османам стало теперь не так‑то легко – пушкарей перехватывали сербские юнаки и ромейские пограничники – акриты. Но все равно пробирались – охота пуще неволи.
Вот и сейчас – ехали.
– Кто такие? – на подходе к городу стояла небольшая крепость с зубчатыми башнями, сложенная из серых камней. Нечто вроде отдельно стоящих ворот, собственно через эту крепость и проходила дорога.
– Я – Андрей, Бурмаков сын, пушкарь, – по‑русски отвечал сидевший на медлительном муле светлобородый мужик с приветливым лицом и свернутым набок носом. – А это мой помощник, Алексий, – он кивнул на спешившегося Алексея, который и перевел слова пушкаря стражникам.
– А, пушкари, – турок одобрительно кивнул. – С вас приказано брать за проезд только две акче… но если дадите три, я вам могу порекомендовать у кого остановиться. Не пожалеете!
– Чего он там болтает? – небрежно спросил Бурмаков.
Протопроедр добросовестно перевел, потом обернулся к турку:
– Да, мы заплатим три.
– Вот и славно!
Маленькие серебряные монетки с приятным звоном перекочевали в широкую ладонь стражника.
– У северных ворот, как проедете, повернете налево, к рынку, – отведя обоих «пушкарей» в сторонку, принялся объяснять стражник. – Там, рядом, постоялый двор, но вам не туда… пройдете еще квартал до старой ивы – увидите – спросите дом Фарраша Кеми, скажете, что от Ылнара. Ылнар – это я, – на всякий случай пояснил турок. – Ну, счастливого пути.
– Думаешь, стоит там останавливаться? – Андрей Бурмаков сын хмуро посмотрел на своего спутника.
Тот усмехнулся:
– Именно там и остановимся. Пока. А там видно будет.
– Что ж, – почему‑то вздохнул пушкарь. – Все лучше, чем на постоялом дворе, где тать на тате. Нет, ну котел‑то зачем им понадобился? Он же медный!
– Небось, подумали, что золотой! – протопроедр хмыкнул, вспомнив, как лихо у них увели котелок в караван‑сарае где‑то под Бурсой. Вот уж прощелыги, поистине – пальца в рот не клади!
Алексей увидал пушкаря в тюрьме родного ведомства. Как и всех прочих, Бурмакова сына перехватили на пути к Никомедии. Обычно с такими ренегатами, продававшими за турецкое золото Христову веру – именно так и утверждалось в официальных бумагах, – поступали довольно строго. Дело обычно заканчивалось каменоломнями или приковыванием к веслу на какой‑нибудь галере и на весьма значительный срок. Правда, бывали и исключения – если пойманный искренне раскаивался в содеянном (то есть в том, что еще не успел содеять) и всеми силами своей грешной души желал помочь империи в лице ее лучших представителей – сотрудников сыскного ведомства, беззаветно преданных своему делу. Именно так и говорилось в инструкциях.
Протопроедр тогда не зря шатался по тюрьмам – высматривал какого‑нибудь подходящего человечка, желательно бы купца или бродячего актера… А тут вдруг пушкарь! О такой удаче Алексей и помыслить не мог. Тем более – старый знакомец, тот самый, кого протопроедр не так уж и давно избавил от больших неприятностей в одном из Верховских княжеств. Алексей узнал его сразу… как и сам пушкарь. Нет, тот, конечно, поначалу не поверил своим глазам… А потом вдруг крикнул по‑русски:
– Эй, братушка!
Вот с того времени Андрей Бурмаков стал работать на протопроедра, точнее сказать – на секрет, за что пушкарю было обещано полное прощение и всяческое благорасположение официальных имперских лиц. Ну, разумеется, Бурмаков согласился, тем более что и семья его – жена и два сына‑подростка – тоже томились в узилище. Откуда были освобождены по личному указанию господина имперского советника Гротаса. Освобождены и помещены в неприметном домишке у старой стены Константина, под надзором верных людей. Их судьба теперь целиком зависела от удачи задуманного протопроедром и советником дела – и пушкарь о том хорошо знал, разъяснили.
– Да, если б не нужда, рази б я подался к нехристям?! – в пути пытался оправдываться Андрей. – Да ни в жисть!
Однако подался – что уж тут скажешь.
Мастер‑артиллерист за дело взялся рьяно – обучил Алексея разным премудростям: как пушки клепать, как рассчитывать, как порох‑зелье готовить, как стрелять – целиться… В общем – всему, что сам знал, таким образом и Алексей стал пушкарем хоть куда – хоть сейчас в мастерскую или на городские стены. Конечно, только теоретически – практики, само собой, не хватало.

Присоветанный стражником дом Фарраша Кеми оказался обычным двухэтажным жилищем с плоскою крышей и маленьким внутренним двориком. И дворик, и дом делились на три изолированных друг от друга части – в одной, не считая слуг, проживал сам хозяин и два его уже достаточно взрослых сына, в другой располагался хозяйский гарем из трех жен и пары молоденьких наложниц, ну а третья часть дома и дворик сдавалась в наем приезжим. Конечно, не дешево и не кому попало.
Пушкари – это, конечно, было самое то! Нужные, очень нужные султану люди, к тому ж они и не торговались, однако выговорили себе условие – столоваться здесь же и за уже уговоренную цену.
Фарраш Кеми – бывший сипах, коренастый с длинными седыми усами – колебался недолго: ударив по рукам, постояльцы расположились в предоставленных комнатах, Бурмаков на втором этаже, Алексей – на первом. Кроме комнат в их распоряжении оказалась и небольшая часть дворика – метра два на три – со старым раскидистым карагачем, усаженной какими‑то цветами клумбой и маленькой скамеечкой. Уютно, говорить нечего!
Развесив по стенам вытащенные из дорожных сундуков носильные вещи, пушкари уточнили у хозяина насчет ужина и, как и полагается, отправились во дворец, вернее, в специальную дворцовую контору, занимающуюся тыловым снабжением войска, в том числе – и разного рода мастерскими.
Начальник конторы – звался он Караджан‑эффенди – юркий, чрезвычайно смуглый человечек лет сорока пяти – можно сказать, принял пушкарей с распростертыми объятиями:
– Что вы говорите? Артиллеристы? Мастера? Делаете пушки? Отлично, отлично – нам такие нужны. Жалованье вам положим… м‑м‑м… немалое! Не бойтесь, не бойтесь, не обидим и не обманем. Но сначала проверим – что вы за умельцы? К нам ведь много кто приходит, знаете ли. И все почему‑то хотят денег – дай, дай! А умеют ли что? Вот, как вы… То покуда не ясно.
– Хорошо, проверяйте, – поклонившись, отозвался Алексей. – Скажите только, куда и в какое время нам явиться… и возможно ли будет сразу после проверки получить хотя бы часть жалованья?
Караджан‑эффенди часто‑часто закивал:
– Вот, об этом сейчас и поговорим.
Все устроилось как нельзя лучше – пушкари экзамен выдержали, и даже очень неплохо выдержали, как им под большим секретом сообщил вечером Караджан‑эффенди – сам султан удостоил их похвалы. Правда, пока еще не лично.
– То великая честь, господа! – хитро щурился начальник. – Но если вы еще примете ислам… Это далеко не каждому дозволяют, позвольте заметить! Далеко, далеко не каждому. Где вы поселились? Ах, у Фарраша… Знаю, знаю старого прощелыгу. Наверняка дерет с вас втридорога. Сколько вы ему платите? Ну! Что я говорил?

Укрепив свое положение еще и тщательным изучением основ ислама – один мулла, добрый знакомый Караджана‑эффенди, организовал для ренегатов нечто вроде курсов, не бесплатных, конечно – Алексей начал искать подходы к гарему: связаться с Анисией… тьфу – с красавицей Фирузой. Сначала хотелось встретиться с ней, а уже потом – с агентами тайной службы, протопроедр не знал из них никого лично, а значит – не очень‑то доверял. Кто его знает, быть может, весь заговор уже под контролем султана? Или – что, наверное, еще хуже – того самого неведомого братца Анисии‑Фирузы! Вот как раз об этом‑то братце, будущем (не дай, Боже!) султане Селиме, и рассчитывал разузнать Алексей. Разузнать именно от Анисии. Как? Наметки уже были. Осталось малое – встретиться с Фирузой, для чего проникнуть в султанский гарем… охраняемый тщательнее, чем арсенал или казна.
Подумав, Алексей начал издалека – с птичьего рынка, куда отправился в ближайшее воскресенье. Рынок, где, кроме птиц, торговали всякой прочей живностью, а также – немного – рабами, располагался на восточной окраине города, почти у самых ворот. Шум и гам, уж конечно, распространялся почти на весь квартал – спрашивать дорогу и не пришлось, и без того все было ясно.
Протопроедр шатался там три часа – заговаривал с продавцами, покупателями, приценивался, торговался, присматривался… Даже пару раз задал прямой вопрос – о некоем евнухе Джабраиле, большом обожателе птиц. Увы, никто такого не знал. Или – просто не говорили? Боялись?
Почувствовав себя немного уставшим, Алексей заглянул в ближайшую корчму… увы, по шариатским законам вина в ней не подавали, пришлось давиться холодным щербетом. Осторожненько поговорил со служкой, потом – с хозяином, мосластым длинноусым турком с носом, как у коршуна.
Нет! Никто никакого евнуха здесь не видел!
– Я чужестранец. – Алексей мило улыбнулся хозяину харчевни. – Приехал по приглашению его величества султана… А нет ли городе места, где собираются ученые люди? Странствующие дервиши, поэты, суфии?
– Суфии? – Турок хохотнул. – У старого рынка есть одна улочка. Спросишь корчму одноглазого Факиха. Там найдешь своих суфиев!
Корчма одноглазого Факифа у старого рынка! Молодой человек поспешал туда со всех ног. Кажется, другой евнух, Хосров, был известен, как поэт‑мистик. В том, другом, мире. А, может быть, здесь вообще нет таких евнухов? Ни Хосрова, ни Джабраила? Тогда, как ни крути, а придется идти на встречу с агентами – должны же они хоть как‑то связываться с Фирузой!
Корчму Факифа показали сразу пробегавшие мимо мальчишки. При этом засмеялись и, перешептываясь, долго смотрели вслед, и у Алексея было впечатление – что парни покрутили бы пальцем у виска, ежели б знали такой жест. Странно… Хотя – чего странного‑то? Это суфии – странные. И тот, кто их ищет. То же еще – поэт‑мистик. Философ, мать его за ногу!
– Досточтимого Факифа вы ищете, господин? – выглянувший из калитки чернокожий слуга в ослепительно белом тюрбане подозрительно уставился на посетителя.
Да, что и говорить, не очень‑то гостеприимной оказалась корчма – похоже, не всех сюда пускали.
– Прошу извинить… – негр приложил руку к сердцу. – А вы кого‑нибудь знаете из наших постоянных гостей?
Протопроедр развел руками:
– Увы, я всего лишь приезжий. Ищу здесь достойного общества… Ученых людей.
– Ученых людей… – негр пожевал губами и вдруг выдал в стихах:

Они забыли о себе. Но все же,
Непосвященный, ты к ним не войдешь.

Саади! – Алексей определил с ходу, и вовсе не потому, что бы таким уж поклонником поэзии, нет – просто перед этим заданием тщательно к нему подготовился, ведь один из евнухов – путь в гарем – Хосров, был поэтом‑мистиком, и это отнюдь не следовало сбрасывать со счетов.
Улыбнувшись, молодой человек упер руки в бока и хорошо поставленным баритоном – результат упорных тренировок – прочел:

Их разум – в исступлении, а слух
К увещеваниям разумным глух…
Не добиваются людской любви,
Довольно вечной им одной любви…

– Они плодовый сад щедрот безмерных! – последнюю строку привратник и протопроедр произнесли в унисон, вместе.
Алексей не зря надеялся: стихи Саади оказались волшебным ключиком, пропуском в рай… сиречь в корчму, где собирались суфии. О, там уже было людно! Сидевшие на коврах там и тут мужские компании щедро скрашивали полуголые девушки – одалиски, пэри – вся одежда которых состояла из полупрозрачных шальвар. И – рекою! – лилось вино.
О, какое восхитительно‑прекрасное место! Поистине – рай.
Скромно усевшись в уголке, молодой человек заказал вина… и тут же увидел Джабраила! Ну да, это был он, любитель птичек – тучный, могучий, с детским писклявым голосом. Протопроедр давно уже развил в себе профессиональную память на лица – и теперь никак не мог ошибиться.
Но! Что Джабраил делает здесь, в обители суфиев?! Ладно бы был Хосров – которого Алексей, кстати, и не помнил, но Джабраил… любитель птичек… Кстати, сейчас он почему‑то без попугая…
О, и пьет вино! На полуголых гурий, правда, с вожделением не посматривает – издержки профессии – но что‑то им говорит, смеется… Ага, вот стал читать стихи:

О тайнах сокровенных невеждам не кричи
И бисер знаний ценных пред глупым не мечи.
Будь скуп в речах и прежде взгляни,
с кем говоришь:
Лелей свои надежды, но прячь от них ключи.

Ага, вот и Хайям пошел – «Заповедь суфия». Если б Джабраил был не евнух, а нормальный гетеросексуальный мужчина, то можно было бы подумать, что он завлекает девушек. А так… Наверное, просто хочет показать свою ученость… и получает от этого наслаждение, наверное, чем‑то сравнимое с сексуальным – от чего же еще‑то получить наслаждение бедному скопцу, как не от вина, от хорошей компании, от стихов и мудрых речей?
Кстати, а как же птички? Похоже, вообще никак! Не тот аттрактор.
Джабраил в обществе какого‑то хмурого старика и двух гурий сидел не так уж и далеко, Алексей решил сегодня быть наглым. Встал, подошел, вежливо поклонясь, сел на ковер рядом:
– Позвольте бесприютному страннику припасть к источнику мудрости!
Джабраил сверкнул глазами и, хохотнув, махнул рукой:
– Что ж – припадай.
Все ж таки характер свой он и здесь сохранил – вполне добродушный мужчина… мужчина, хм…
– Меня зовут Исмаил…
– Твое имя неважно. Важно совсем другое. Выпей с нами, странник!
– Охотно!

О, вино! Ты – живая вода, ты – исток
Вдохновенья и счастья, а я – твой пророк.

– Ого, да ты, странник, человек из наших. Впрочем, иной сюда и не явился бы. Смейтесь, девушки, смейтесь, чего загрустили? А ты, Искелин, не вешай нос – уверен, все еще сладится.
– Дай‑то Аллах, – хмурый старик несколько повеселел и даже погладил одну из гурий.
А другая – томная, с тонкой талией и маленькой грудью, тут же прильнула к Алексею. Шепнула:
– Ты не против отведать моей любви, суфий?
– Конечно нет!
– Тогда пойдем…
– Чуть позже. Сначала получу наслажденье от мудрости.
Девушка усмехнулась, кстати, ничуть не обиженно:
– Я всегда знала: вы, суфии, такие странные люди! Что ж, подожду… Позови, когда насладишься.
И, встав, отошла, покачивая бедрами. Да уж, что и говорить, собравшиеся в корчме гурии вели себя довольно свободно – перемещались от компании к компании, смеялись, пили вино, а иногда – поднимались по узкой лестнице в верхние покои, прихватив с собой одного из суфиев. Славное, хорошее место!
Однако протопроедру пока было не до любви – он со всем тщанием внимал евнуху, уже перешедшему на прозу:
– Есть иные миры, странник, такие же, как и наш, чем‑то похожие, но все же иные.
Ого! Очень похоже, Джабраил – сторонник синергетики и теории нелинейных динамик! По крайней мере, говорит почти то же самое, как, скажем, Пригожин, Николис и все прочие, упомянутые молодыми учеными во время давешней приснопамятной рыбалки.
– Они, кажется, здесь, рядом – протяни руку, – с бокалом в руке задумчиво продолжал скопец. – Но нет, не достанешь. Никогда! Однако, если чего‑то нет, это вовсе не значит, что его нет. Просто мы об этом не знаем.
– Да‑да… И каждое малое воздействие, в определенный период состояния систем, вызывает огромные изменения, не совместные с самим воздействием, крайне малым.
– О, ты говоришь умные вещи, странник! Встретимся завтра?
– Охотно. Всегда приятно послушать умного человека. Поистине – вот оно, наслаждение, куда там гуриям!
Джабраил покраснел от удовольствия, прямо весь засветился, и уже назавтра беседовал с Алексеем один, без унылого старика. Ну, гурии время от времени подлетали.
И так – почти целую неделю. Протопроедр сам говорил мало, все больше поддакивал да слушал – евнуху явно требовался именно такой вот собеседник. Один только раз Алексей задал прямой вопрос:
– Вы любите птиц, уважаемый Джабраил?
Скопец рассмеялся:
– Терпеть не могу!
Вот так аттрактор!
– А почему ты спрашиваешь?
– Говорят, в султанском гареме очень много птиц.
– Врут, – евнух почмокал губами. – Не так уж их там и много. Там другие птички… Ха‑ха!
– Вот бы пощупать им перышки!
Джабраил подавился смехом. И потом – на полном серьезе – молвил:
– Для суфия нет ничего невозможного – ты это хотел сказать, странник?
– Именно.
– Что ж… ты можешь попасть в гарем. Никто и не заметит.
– Ты это серьезно?
– Вполне. Только помни – туда есть вход, но нет выхода.
– Очень хочется взглянуть на красавицу Фирузу… потом буду рассказывать. Жаль, что никто не поверит.
– Шайтан с ними. А Фируза не такая уж и красавица, фи… Тощая, как бродячая собака!

И все же Фируза, на взгляд Алексея, оказалась очень даже ничего! Небольшого роста, но стройная, тоненькая, гибкая – сразу видно бывшую наездницу‑циркачку, – с бархатно‑смуглой кожей, чрезвычайно приятным милом лицом и огромными золотисто‑карими глазами в обрамлении длинных пушистых ресниц. Маленький чувственный рот с изящно очерченными губами, чуть вздернутый носик… Нет, Фируза все же была настоящей красавицей… может быть, не совсем в турецком вкусе – те любили женщин объемистых, в теле. А султану, похоже, было все равно. У него имелась одна женщина, одна всепоглощающая любовь – власть!
А проникнуть в султанский гарем оказалось не так‑то и сложно. Через задний двор, потом – через кухню, по заброшенной галерее… Джабраил подсказал – как. Похоже, он не очень‑то дорожил местом… или, скорее, ему было все равно. Одно слово – мистик! Да к тому же еще и евнух – их уж точно сам черт не поймет.
Затаившись в старой галерее, протопроедр смотрел, как по двору, переругиваясь и шипя, прохаживаются султанские жены. Сбиваются в небольшие группки, смеются… играют в нарды… хорошо хоть не в волейбол – а прикольно бы было!
Фирузу он узнал сразу – имелся словесный портрет. И, когда та подошла к галерее, тихонько позвал:
– Анисия!
Женщина вздрогнула, остановилась.
– Твой дядюшка Акинфий посылает тебе поклон и амфору родосского, – Алексей громко прошептал пароль.
– Поклон принимаю, а амфору отошлите обратно. Я не пью вина, – оглядевшись, тихо ответила Фируза. И еще тише добавила: – Ждите здесь. Когда все уйдут, я приду.
Ждать пришлось не так уж и долго. Не прошло, наверное, и получаса, как почти все султанские жены покинули двор, осталось лишь несколько праздношатающихся красавиц, да и те скопились у фонтана и о чем‑то увлеченно судачили.
– Рада вас видеть, – Фируза уселась на скамеечку под раскидистым кустом рядом с галереей. – Как наши дела?
– Вполне успешно.
– Вы привезли деньги?
– Да.
– Дайте двадцать цехинов Халиму, начальнику третьей стражи. Запомните имя?
– Никогда не жаловался на память.
– Фарид, мой связной – предатель. Немедленно убейте его.
– Все будет исполнено… Ваш брат…
Фируза дернулась:
– Что – мой брат?
– Ему грозит большая опасность. Я должен встретиться с ним. Один. Наши люди не должны знать!
– Неужели…
– Да! Кто‑то из них предатель. Поспешите, дело не терпит отлагательств – быть может, уже в этот самый момент ваш брат…
– Мой брат будет сегодня вечером в корчме у западных ворот.
Быстро поднявшись, молодая женщина направилась к фонтану. Что ж, она сказала все… все, что хотел узнать протопроедр.

Корчму у западных ворот Алексей знал – там была запасная явка. Значит, именно туда и должен был явиться… будущий султан Селим Фатих! Убить его – и не будет никакого штурма? А вдруг появится другой удачливый претендент, все может быть – Алексей хорошо помнил про возможность сопротивления системы, пресловутый аттрактор.
Ладно, не убивать… для начала встретиться…
Зайдя по пути на рынок, молодой человек прикупил пакли, басмы и рыбьего клея – и явился в корчму в обличье персидского купца. Зачем он это сделал, ведь, по сути, сейчас не требовалось никакой маскировки. Зачем… Кто его знает, зачем? По наитию. Алексей давно уже что‑то такое подспудно чувствовал, вспоминая недавнее прошлое, сопоставляя, рассуждая… Не хотелось, конечно, верить – но… Всякое может быть. Всякое!
Протопроедр расположился в корчме заранее, в том самом углу, где должен был появиться и загадочный брат Фирузы. Заведение – скорее, постоялый двор, нежели просто корчма – отличалось простотой нравов, не до такой, конечно, степени, как прибежище суфиев, но вино в нем – пусть и не совсем открыто – подавали, определенно подавали. Да как же иначе, коль тут, кроме последователей Аллаха, ошивался весьма разношерстный народ – купцы, приказчики, даже какие‑то католические монахи, францисканцы или кармелиты, Алексей не сказал бы с точностью, не настолько в них разбирался.
Темновато было, шумно, жарко и вместе с тем – уютно. Никто ни на кого не обращал ни малейшего внимания. Замечательное местечко.
– Вы не знаете, здесь подают бобы с соусом по‑хиосски?
Алексей опустил глаза… Он узнал, узнал! Ну, еще бы, ведь догадывался… и все же до последней секунды не верил. Старался не верить!
– Здесь готовят отличные бобы, господин, – быстро пробормотал ответ протопроедр. – Только соус не хиосский, а родосский. С чесноком.
– О, я люблю чеснок!
Роман Родинка! Да, это был он… Кстати, у Фирузы‑Анисии вовсе не было родных братьев, ошиблись хроникеры‑историки. Что ж, выходит, Родинка – сводный. Или вообще – кузен. В общем какой‑то родственник.
– Ваша сестра предупреждает о грозящей опасности, – негромко произнес Алексей. – Вам нужно скрыться!
– Как скрыться?! – тряхнул своей черной бородкой бандит, большая родинка на щеке его налилась кровью. – Ведь все готово! Осталось только начать!
– Увы, в наших рядах предатель….
Нельзя было сейчас отпускать Родинку, никак нельзя… если не убить, то хотя бы ранить. Обездвижить, лишить возможности влиять – ничего другого не оставалось!
– Я знаю укромное место…
– Кто вы такой, чтоб я вам верил? – бандит скривился, усмехнулся. – Прошу не обижаться. Я никогда никому не верю – и правильно делаю!
– Соглядатаи могут быть и здесь, – тихо заметил протопроедр. – Нужно найти… более укромное место для нашего разговора.
– Что ж, – Родинка внимательно посмотрел прямо в лицо собеседнику. – Идемте. Вы ведь не местный?
– Нет. Я прислан из столицы.
– Привезли деньги?
– О да.
– Нам они очень нужны! Может быть, пойдем к вам… я бы забрал деньги… заодно и поговорим. Вы где остановились?
– Хорошо, – до того колебавшийся, Алексей принял решение – похоже, другого выхода не было, слишком уж далеко все зашло.
– Еще день–два – и мы свергнем султана! – хвастливым шепотом заявил лиходей. – О, янычары его ненавидят, особенно после удачного штурма…
– Похоже, они жаждут снова идти на штурм… с другим султаном.
– Что вы хотите этим сказать? – Родинка насторожился.
– Так… мысли вслух. Сколько вам нужно денег?
– Много. Две сотни цехинов – их нужно срочно передать коменданту дворца. Найдется у вас столько?
– Найдется.
– Тогда идемте же скорее, идем!
Что ж, домой так домой… В конце концов, у старого Фарраша‑кеми очень уютный дворик. Там можно закопать труп.
О! Бандит оказался хитрее, чем думал протопроедр! Он не пошел в дом.
Огляделся по сторонам, привалился спиной к старой липе:
– Несите деньги. Я подожду здесь.
– Нам бы поговорить…
– Обязательно поговорим. В другом месте, – Родинка ухмыльнулся. – Знаю тут недалеко укромный уголок.
Укромным уголком оказалась пещера – большой провал в земле сразу за пустырем, поросшим густыми кустами. Судя по всему – то еще было место… и Алексей давно уже догадался – зачем его позвал лиходей.
Деньги! В них было все дело. Хотя… может быть, и не только в них.
Тяжелая сума оттягивала плечо. Свернув к пустырю, спутники подошли к яме.
– Выкладывайте ваши цехины, – ухмыльнулся Родинка. – Пересчитаем. Не беспокойтесь, сюда никто не придет… Кстати, вы зря покрасили бороду. Прежний цвет вам больше к лицу… господин протопроедр!
Алексей вскинул голову – двое выскочивших из кустов молодцев целились в него из луков.
Разбойник, осклабясь, вытащил из‑за пояса кинжал:
– Как вам больше нравится умереть, господин ищейка? От стрелы… или от кинжала?
– Зачем ты убил мальчишек? Там, на болоте…
– О, ты и об этом догадался? Похвально. А те парни сами виноваты – выскочили из леса, как черти. Могли помешать, рассказать кому‑нибудь… Пришлось убрать… О, один был такой чудный… – издеваясь, бандит запрокинул голову.
Протопроедр тут же ударил его ребром ладони по горлу…
Вырвав кинжал, повалил в яму, прикрываясь от лучников, словно живым щитом!
Родинка закашлялся, захрипел, чувствуя на своем горле острое лезвие:
– Подожди‑и‑и… ты же хотел поговорить.
– Вели своим парням убраться!
– Эй вы, там! Пошли прочь! Пождите у тропки, кому сказал?
Лучники послушно исчезли. Надолго ли? И кто поручится, что, кроме них, в кустах никого больше не было? Слишком уж спокойным казался бандит, слишком… Наверняка еще кто‑то был.
– Ты убил себя, чтобы стать султаном? – уперев бандиту под ребро острие кинжала, негромко спросил Алексей.
– Ты поразительно догадлив… Мне нагадала об этом одна старая ведьма.
– Гаркатида?
– Она… Ты много знаешь. Вместе нас было бы не сокрушить! А, представь только на миг – я – могущественный султан осман, а ты – мой наместник… не‑ет, не в Константинополе, этот город я оставлю себе. Выбирай любой другой, который нравится! Варна, Адрианополь, Янина… Или, может быть – Вена? Как тебе Вена?
– Вену еще надо взять.
– Вдвоем с тобой – запросто. Мы – те, кто знает… Единственные во всем этом мире. Ну, кроме бабки Гаркатиды, которую можно и…
– Ты следил за мной с самого моря? Притворялся женщиной, скрывал лицо… И там, на болоте – тоже… Но я узнал твоих слуг.
– Да, когда ворота внезапно закрылись, Гаркатида сказала – только ты знаешь выход. А насчет моря… О нет, корабль был уже позже… Для начала я помог тебе бежать из тюрьмы. Да‑да, именно я, не приписывай это ни своему уму, ни красноречию, ни везению. Кстати, ты заметил – тебе безумно везло на всем пути. Моими стараниями, разумеется. Это я подвел тебе попутный корабль, а потом и караван – там, в Монкастро. Да, это были никакие не купцы – ты правильно сомневался. Помнишь, в Еголдаевой тьме лживый купец Керим‑сули посылал слуг за вином – это он предупреждал меня о том, куда и каким путем ты поедешь дальше! И когда неожиданно напали татары – именно мне пришлось послать на выручку своих людей. А потом я заставил следить за тобой пастушонка. И шел… шел по болоту, пробирался… Знал, чувствовал – не зря!
– А Фируза… Анисия… Она правда твоя сестра?
– Племянница. Красивая девочка, правда?
Разбойник расхохотался, весело, цинично и громко, и хохот его был вовсе не похож на смех затравленного пленника. Скорее, это был смех хозяина положения.
Родинка нанес удар резко… еще даже не закончив смеяться – узкий стилет был спрятан у него в рукаве. Но промахнулся – Алексей все‑таки был начеку, несмотря на весьма интересную исповедь лиходея… Ой, не просто так тот растекался мыслью по древу – усыплял бдительность.
И вот – удар…
Тонкое жало стилета лишь скользнуло по ребрам – но кровь полилась обильно… и кинжал выпал из ослабевших рук.
Оттолкнув от себя Алексея, бандит ловко выбрался из ямы и принялся звать своих…
Пуля угодила ему точно в сердце.
Родинка недоуменно обернулся, скривился и, закатив глаза, тяжело повалился обратно в яму.
Выронив бесполезный теперь браунинг, тот самый, дамский, с которым и не расставался, протопроедр чувствовал, как наваливается слабость, как подступает к самому горлу тошнота, все ж таки рана оказалась неожиданно глубокой… Бандит умел бить…
– Эй‑эй, господин!
Алексей улыбнулся – это кричали свои. Пушкарь Андрей и верные люди советника… Протопроедр заходил домой не только за деньгами…
Спрыгнув в яму, двое молодых людей подняли его за плечи:
– Как вы, господин?
– Ничего… Сейчас выпью вина, и… Что с лучниками?
– Обезврежены.
– А кроме них?
– Да, был тут один… Убежал. Правда, не далеко.
– Там, в суме, деньги… Возьмите. Пусть при дворе султана Мехмеда всегда зреет заговор!

Стремительный двухмачтовый корабль вышел через неделю из генуэзской крепости Амастрида, что близ вилайета Гази Челеби. Быстро набирая ход, судно обогнуло волнолом и через пару дней уже входило в бухту Золотой Рог.
Уж на этот раз Алексей отправился сразу домой, без доклада, справедливо решив, что все дела подождут. Войдя во двор, улыбнулся привратнику… тот кинулся было в дом, но протопроедр остановил его жестом.
– Беги‑ка лучше в «Под липы», купи хорошего вина. Вот тебе деньги.
Слуга – лысоватый, средних лет грек – округлил глаза:
– На целый дукат купить, господин?
– Да. И сам выпей.
Внезапно на втором этаже распахнулись ставни.
– А я‑то думаю, кто это там распоряжается? – высунувшись, улыбнулась Ксанфия. – Ну, поднимайся же, что ты сидишь?
– Наслаждаюсь. – Алексей помахал рукою жене. – Все‑таки у нас прекрасный дом… и сад… и вот, слива…
– Это вишня, чудо! Ну поднимайся же!
– А дети где, что‑то их не слышно?
– Фекла увела их гулять.
– Ого, гулять! Так ты там совсем одна? Иду, иду… поднимаюсь…
Полетела на подоконник сброшенная одежда… Алексей улыбнулся, лаская жену… потом, нагую, подхватил ее на руки, понес в постель… А как же без этого? Такой вот аттрактор!